Только с годами поняла Сережу. Я ходила на кладбище и подолгу стояла перед могилой Виолетты Никандровны. Меня туда будто тянуло. Хотелось побыть там подольше. Нет, я с ней не разговаривала, не советовалась, просто отдыхала. Мне там было хорошо, спокойно. Именно в том месте, именно рядом с ее могилой. Я сажала цветы и радовалась, когда они приживались и зацветали.

А вот к Степе я ходила по необходимости, руководствуясь долгом, а не желанием. Кирилл бывал там чаще. Иногда сообщал, что убрал могилу отца, так что мне нет необходимости туда идти. Единственное в городе кладбище было старым, могилы находились в разных его концах, хотя и не так уж далеко. Но эти триста метров мне давались с трудом. На могилу Степы я шла тяжелыми ногами, потому что должна, обязана. И была благодарна сыну, когда он брал на себя эту повинность – убрать, привести все в порядок. Не знаю, никогда не спрашивала, разговаривал ли Кирилл с отцом, делился ли чем-то, но понимала его желание. Иногда мы приезжали вместе – Кирилл шел на могилу к отцу, я – к Виолетте Никандровне. Потом встречались уже на выходе. Молчали, никогда ничего не обсуждали.

Наверное, всего этого – навестить могилы близких, принести или посадить цветы, вытереть пыль с плиты, проявить заботу по отношению к родным пусть уже и после их смерти – Сереже не требовалось. Как и его матери, кстати. Я как-то спросила ее, посещает ли она могилы родных.

– Нет, а зачем? – удивилась она. – Они умерли.

– Вам не хочется их навестить? – в свою очередь удивилась я.

– Дорогая, ты вроде умная современная женщина. Навещать прах? Чтобы что? – усмехнулась Виолетта Никандровна.

– Не знаю. Мне бы хотелось, чтобы обо мне помнили, когда я умру, – ответила я. – Чтобы нашлись близкие, которые не забудут о месте, где меня похоронят.

– О, поверь, тебе будет уже все равно, – категорично заявила Виолетта Никандровна. – А если хочешь оставить свой след в истории – это совершенно другое. Для этого редко достаточно просто умереть.

– Я буду к вам приходить. Даже если вам будет все равно, – пообещала я.

– Спасибо, конечно. Но я бы предпочла обойтись без посещений. Никогда не понимала этих ритуальных шествий – родительский день, еще какой-то день. Если человек с тобой, он и останется с тобой. При чем тут кладбище? Не самый лучший способ провести выходной день. Не хочу, чтобы Сережа был ко мне привязан после моей смерти.

Я тогда не обратила внимания на эти слова, но перед смертью Виолетта Никандровна мне о них напомнила.

– Детка, я хочу кремацию. Не позволяй меня выставлять в гробу на всеобщее обозрение. Пусть будет закрытый гроб, самый простой, и пусть меня сожгут. Самый простой. И плита в колумбарии – самая простая.

– Вы еще не умираете! – воскликнула я.

– Нет, но ты должна выполнить последнюю волю. На это я имею полное право. Если ты позволишь меня зарыть и засыпать землей, я буду приходить к тебе с того света, – рассмеялась Виолетта Никандровна. – Не хочу, чтобы Сережа стоял над моей могилой, над этим холмиком. И тебя не хочу там видеть. Ниша в стене меня вполне устроит. И никаких оркестров и речей, умоляю. И уж точно никаких венков. Иначе меня начнет тошнить прямо в гробу.

– Да, сделаю, как вы хотите, но за венки не отвечаю. Наверняка их будет много. Пришлют ваши бывшие ученики, – поспешила заверить ее я, но пожелание так и не исполнила.

Корила ли я себя за это? Нет. Я похоронила Виолетту Никандровну так, как она заслуживала. С почетом, достойно. Все же она была не самой обычной женщиной и заслуживала большего, чем скромная ниша и безлюдное прощание. Да и я была бы не против, если бы она приходила ко мне во сне. Я по ней очень скучала, так что хотела ее видеть хотя бы в своих снах. Но она не приходила, не снилась мне. Впрочем, одна ее просьба все же исполнилась – Сережа не стоял над могилой матери. Не провожал ее в последний путь. Этого я так и не смогла ему простить. Как и не смогла понять.

Когда Виолетта Никандровна умерла, меня все уговаривали на торжественные похороны. Как положено для такой известной личности. Я звонила Сереже, спросить, что мне делать, как поступить, он не отвечал на звонки. Не перезванивал. Кажется, я тогда оборвала его телефон, но решение пришлось принимать именно мне. Я сделала так, как хотела Виолетта Никандровна. Ну, почти. Никакого отпевания, свечей и оркестра. Гражданская панихида. Венков действительно было много, как и букетов. Гроб, как я и обещала Виолетте Никандровне, закрытый. И это было верным решением – мне хотелось, чтобы она осталась в памяти людей Великолепной Ви. Когда церемония закончилась, гроб вынесли из зала и все направились к выходу, в зал внесли здоровенный венок с траурной лентой – «От любящего сына». Служащие быстро поняли, что венок прибыл с опозданием, ставить его уже некуда, так что развернулись и тоже пошли на выход. Я держалась всю церемонию, а на венке, который торжественно внесли, а потом быстро выносили, разрыдалась. Кирилл, стоявший рядом, пытался меня успокоить.

– Она этого не хотела, – повторяла я.