В ординаторской у вешалки стояла Изотова, уже в пальто. Она тоже хотела остаться, но по ней было видно, что она едва стоит на ногах, так что мы с Самарцевым уговорили ее пойти домой. Однако она почему-то не ушла.

— Я ждала вас, Сергей Николаевич, — окликнула она и тихо сказала: — Говорю не для протокола и повторять этого нигде не стану. Обращение на вас пришло в наш территориальный орган не само по себе. К нему приложено сопроводительное письмо из министерства с просьбой включить в проверку ваши операции в Моркинской ЦРБ.

— Кто же просил министерство о таком письме, Елизавета Петровна? — спросил я.

— Кто писал обращение и кто просил о письме, я не знаю, — ответила она. — Письмо лежит в материалах проверки, и его номер и дату Наиль Русланович может запросить у Чугуева. А теперь я домой. Жалко только, что отдохнуть толком не получится — мне еще писать заключение. Если вдруг что с Лапиным, сразу звоните.

Она ушла, а я опустился на кушетку. Кто платит людям в министерстве, мне еще днем в санатории объявила сама Капитолина Леопольдовна. Доказательством это, конечно, не назовешь, зато с письма можно было начинать. А раздуют это дело до суда или нет, санаторий с его предписаниями и завтрашняя ревизия Лапина ждать не станут. Я отправил Наилю сообщение: «Запроси утром у Чугуева номер и дату сопроводительного письма из министерства к обращению». Потом открыл контакт Капитолины Леопольдовны и долго на него смотрел, но звонить старухе было слишком поздно.

Лег я только в первом часу ночи. И моментально отрубился.

***

Разбудил меня лязг ведра: санитарка мыла коридор, а дверь ординаторской, где я ночью провалился в сон, была приоткрыта. Первой мыслью стало, что Лапин жив, ведь, если бы что с ним случилось, меня бы разбудили.

Я сел на короткой кушетке, чувствуя, как задеревенела спина, потянулся и пошел в реанимацию.

Самарцев сидел на табурете у изголовья в том же халате, что и вчера, и пил чай из крышки термоса. Лапин лежал на аппарате, под простыней на животе стояла герметичная повязка, от нее к отсосу шли две трубки, и по ним тянулось что-то розоватое. На мониторе шла мерцательная, чуть за девяносто, давление сто десять на шестьдесят пять.

— Ну и ночка выдалась! — со стоном сказал Самарцев вместо приветствия, подвинув мне лист назначений. — Как есть хоррор, Сергей Николаевич! Докладываю по порядку. В час калий шесть и три, комплексы опять поехали вширь. Кальций повторил, инсулин дал один раз, проверив сахар глюкометром, удержал. В половине второго позвонил в Йошкар-Олу, договорился о переводе на диализ, они начали собирать бригаду. В два сорок объем восполнил, моча пошла, дал фуросемид. К трем диурез сто пятьдесят в час. В четыре калий пять и шесть. Бригаду отменил, они не обиделись. В шесть калий пять и один, лактат два и восемь, был шесть. Норадреналин на трети от вечернего, ниже пока не иду. По дренажам за ночь двести пятьдесят, серозно-геморрагическое, темп падает. Давление в мочевом пузыре десять. Свертываемость на гепарине в целевом. Креатинин утром сто сорок, вечером был девяносто.

— Значит, почки, — сказал я.

— Почки, — согласился он. — Гипотония для них даром не прошла. Но диурез держат, калий идет вниз, и пока это главное. Если бы не держали, вы бы сейчас разговаривали с бригадой из Йошкар-Олы, а не со мной.

— А меня почему не подняли, Николай Борисович? — спросил я. — Я же просил будить по Лапину сразу.

— Потому что хирург мне ночью был не нужен, Сергей Николаевич, — ответил Самарцев. — Калий и почки — это моя работа, а живот у него молчал, и по дренажам все шло спокойно. Закровил бы он, я бы вас сам поднял. А выспавшийся вы мне сегодня нужнее.

Выходит, первая утренняя мысль меня обманула: за ночь с Лапиным случилось многое, просто Самарцев справился сам.

Глядя на Лапина, я запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 36,4 ° C , ЧСС 92, АД 110/65, ИВЛ 14 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии: кровоток в стволе и ветвях сохранен.

— Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован: ушитые концы кишки жизнеспособны, признаков некроза по протяжению оставшейся тонкой кишки не выявлено.

— Острое повреждение почек, 1 стадия, на фоне перенесенной гипоперфузии.

— Калий плазмы 5,1 ммоль/л, снижение.

— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 92 в минуту.

Прогноз при продолжающейся интенсивной терапии: состояние тяжелое, риск летального исхода в ближайшие сутки умеренный, исход не определен.

Кишка жива, по крайней мере, все, что от нее осталась, но показание Системы к делу не подошьешь: сослаться мне было не на что, кроме «по-моему», и я оставил это при себе до ревизии.