Вот это последнее страшное слово обозначает очень важный момент, который и проводит грань между настоящим ризотто и просто вкусным рисом. Когда всё уже готово и чуточку недосолено, — это важно! — мы снимаем сковородку с огня, бросаем в неё тёртый пармезан и кубики ледяного, — это ещё важней! — сливочного масла. Затем быстро и энергично мешаем всё это дело и с удивлением наблюдаем за тем, как образуется эмульсия. Нежная, кремовая, обволакивающая каждое рисовое зёрнышко.

— Виталь, ты бы хоть добавил себе чего-нибудь, — озаботился обо мне Лёха, когда я вывалил на тарелку пустое ризотто и двинулся вместе с ним прочь. — Есть свежая курятина сувид. Хочешь?

— Не-не, спасибо, я так.

Готовить при поварах трюфель я, конечно же, не стал. Ну, а тем более что его вообще не нужно готовить, ведь при термообработке вся магия рассеивается. И изысканный деликатес ценою в чугунное крыло самолёта, — интересно, такие бывают? — превращается в весьма себе посредственный грибок. Не в шампиньон, конечно, и не в вешенку, но и далеко не в белый.

Так что его нужно было просто натереть. Чем я, собственно говоря, и занялся в офисе. Тонкие, почти прозрачные ломтики падали на рис сверху и тут же отдавали свой аромат.

— Получается? — спросила кошка, заглядывая мне через плечо.

— Получается.

Сыпал я щедро, однако на всё про всё у меня ушёл небольшой кусочек. Не больше десятой части от целикового трюфеля. А остался тем временем целый пакет, и что с ним теперь делать, я ума не приложу, потому что… ах, да! Точно! В чём прикол «нестабильности»? КИПЕР популярно объяснил мне, что выкопанный лосиноостровский трюфель через двое суток не просто портится, а тупо исчезает. Что-то там про «метастабильную молекулярную матрицу», «ковалентные связи» и «триггерный распад летучей фракции». Короче говоря, у явления было не очень магическое объяснение. Которое я, впрочем, не понял.

А понял я, что меня прямо сейчас берёт на удушающий синьорина жаба. И выхода два. Первый: от жадности сожрать весь пакет, а потом несколько дней мучиться изысканной отрыжкой с нотками чернозёма, мускуса и палой осенней листвы. Второй: дождаться ночи, почистить трюфели и пробить их в пюре с оливковым маслом. Вдруг получится сохранить?

Вот и проверим.

Сейчас же блюдо было готово, и я спустился в подвал. Правда, обнаружил схухрика за бездельем — нечистый просто стоял, многозначительно смотрел на расковырянный пол и курил. Опять. При этом работа вообще с места не сдвинулась.

— А вы чего не копаете?

— Курю.

— Вижу.

До поры до времени я решил не спорить и вместо этого просто протянул ему тарелку с вилкой. Схухрик взял её, принюхался и тут вдруг изменился в лице. Глаза зажглись добротой, а губы растянулись в улыбке — такой искренней и детской, что я аж потерялся.

— Нестабильный, — сказал он тихо-тихо, затем вовсе прошептал: — Спасибо, — и… заплакал.

Трогательно так, по-стариковски, смахивая каждую слезу.

— Это же как письмо из детства, понимаешь? — дрожащим голосом сказал схухрик и перевёл взгляд с тарелки на меня. — Мать моя, покойница, такой же ризотто делала. Она же итальянка у меня, из Венеции. Копала для одной семьи виноделов подвал, а потом приехала сюда на заработки и…

И нечистый, сбиваясь и всхлипывая, продолжил рассказывать трогательную историю об ушедших временах. Я же слушал, а про себя думал: как правильно называть матушку схухрика? Схухрица?

— Ты хороший человек, Виталий. Я это запомню.

— Э-э-э… ладно, — тут мне стало окончательно неловко. — Приятно вам аппетита, уважаемый схухрик…

— Рик, — перебил меня нечистый. — Для тебя просто Рик.

— Приятно вам аппетита, уважаемый Рик, а я пойду.

— Стой! — схухрик схватил меня за руку и пристально вгляделся прямо в глаза. Помолчал несколько секунд, сдерживая слёзы, и сказал: — Я не подведу.

— Ага, — кивнул я и выбрался в приёмку.

Ну, а дальше день пошёл своим чередом. Гости прибывали, кухня отдавала заказы, Марина флиртовала с мужиком из нового ЖК, а Серёжа злился. Короче говоря, всё как всегда. Я в свою очередь, как и хотел, разобрался с финансами и понял, что в бюджете «ОЛЕГа» завелась лишняя сотка. Причём прилетела она не откуда-нибудь, а с той памятной пьянки, которую устроил купидон.

Что с ней делать, я так и не решил, но зато ещё раз подумал о том, что иные — это деньги. Буквально валяющиеся под ногами деньги, за которыми нужно всего лишь нагнуться и подобрать.

— Даш, разговор есть.

— Да, Виталий Александрович?

— Как тебе затея поработать ночами? Для иных? Вдвоём?

Девушка посмотрела на меня спокойно, без удивления. Как будто бы уже давно ждала этого вопроса.

— Я готова, Виталий Александрович. Когда начинаем?

— Надо подумать, — ответил я. — Что насчёт четверга?

— Да без проблем.

На том и решили. Даша продолжила обслуживать столики, а я задумался о том, как бы оптимизировать эту самую ночную работу.