После встречи со Стасом и Марком прошел еще месяц. Я все так же жива в доме Вальзера, все больше привыкая к своей новой роли узницы. Нет, вернее, существовала. С мамой мне поговорить так и не удалось, впрочем, и со Стасом я не общалась – только с Марком. Мы делали вид, будто друзья. Переписывались даже – так, на глупые темы о музыке, фильмах и стендапе, но не для удовольствие, а из боязни Стаса, что Вальзер может контролировать мои переписки. Эта фальшь безумно утомляла, и я все больше и больше искала утешения в книгах. Вальзер, заметив мою любовь к книгам, предложил переобустроить одну из комнат на первом этаже под библиотеку. Я согласилась, и вскоре в доме появилась настоящая библиотека. Шкафы из натурального темного дерева вдоль стен, кожаный диван и кресла, чтобы удобно было читать, мягкий ковер, огромная картина в золотистой раме.

Это была репродукция картины «Пылающий июнь» художника Фредерика Лейтона. На ней была изображена красивая молодая женщина в роскошном полупрозрачном оранжевом одеянии, которая спала на скамье, а за ее спиной серебрилась под луною вода. Я часто рассматривала эту картину – она буквально заворожила меня. Но я не понимала, спит ли девушка или… уже умерла? В интернете я нашла информацию об этой картине и поняла, что правильно почувствовала ее – в правом верхнем углу находилась ветвь ядовитого олеандра и по мнению некоторых это могло символизировать тонкую грань между сном и смертью.

Я чувствовала себя точно так же. То ли спала, то ли уже умерла душою.

– Почему ты столько читаешь? – однажды спросил меня Вальзер.

– Книги дают мне возможность отвлечься, – ответила я, не подумав. – Уйти в один из выдуманных миров и прожить чью-то жизнь…

– От чего ты так сильно хочешь отвлечься?

– От… От себя самой, – осторожно ответила я. – Я слишком много думаю. И думаю не о том.

– О чем думаешь, дочка? Тебе плохо со мной? – спросил Вальзер. – Я делаю что-то не то? Ты хочешь уехать? Знаю, раньше ты вела другую жизнь. А сейчас стала затворницей.

Уехать? Невероятное предложение. Но я знала, что Стасу оно не понравится.

– Я не хочу уехать. Просто… Я ощущаю себя странно.

– Ты боишься меня, – вдруг сказал Вальзер, прищурившись. Мне казалось, он видит меня насквозь. – Не спорь, вижу, что боишься. Спорить не буду. Нрав у меня жесткий. Но тебе бояться нечего. Тебя не трону. Ты своя.

Он неловко коснулся моих волос и погладил их.

– Своя, – повторил Вальзер.

Я опустила глаза. Знал бы он правду!

- К матери завтра съездим, - продолжил мой новый отец. Мать Владиславы он действительно перевел в частный пансионат, которая находилась на другом конце города. Мы ездили к ней пару раз, и каждый раз она кричала, что я не ее дочь. Чувствовала. Понимала. Видела. Все считали ее сумасшедшей, но она одна знала правду.

- Хорошо, - кивнула я.

Вальзер посидел со мной немного и, наконец, ушел, дав мне выдохнуть. А я почему-то вспомнила Костю. Рядом с ним мне никогда не было страшно.

Еще мне безумно хотелось увидеть Игната – хотя бы на фото в социальной сети, но я не заходила в интернет. Я поставила себе запрет на любовь. Нельзя думать об Игнате – чем больше я думаю о нем, тем слабее становлюсь. А я должна быть сильной, чтобы жить ради нас с мамой.

Да и недостойна я его. Из-за меня мой мальчик страдал. И я тоже должна страдать, не только он один.

Я наказывала сама себя.

А чтобы отвлечься от боли, стала не только читать, но и писать – хотелось закончить для себя ту самую историю о Заре - девушке со звездой вместо сердца, чье лицо было изуродовано шрамами. Внезапно она напомнила мне саму себя. Только у меня в шрамах было не лицо, а сердце. Только вот, как и Заря, я стала другой. Ее не узнал возлюбленный, когда Заря направилась в Небесный город искать мать. И я была уверена, что если Игнат увидит меня, то тоже не узнает.

Глава 24. Жизнь 2.0

Спустя 6 лет

Каждый год, проведенный в образе Владиславы Вальзер, был тягучим, словно карамель. Маска, которую меня заставили надеть, срослась с моей кожей, и так сильно, что отодрать можно было лишь с кровью и плотью.

Первый год я плакала и боялась. Так больно было… До безумия. Душа разрывалась. Горела адским огнем.

Второй год я плакала и скучала. И невыносимая боль не отпускала меня. Порой мне казалось, будто я сплю, и вот-вот проснусь, но… Этого не происходило.

Третий год подарил мне ярость. Надежда спастись умерла окончательно, и я ненавидела весь этот мир. И себя – в первую очередь.

На четвертый год я все же смирилась. Оглядывалась по сторонам и понимала, что жизнь продолжается, а боль потихоньку стиралась о грани моего вынужденного заточения.

На пятом году пришло принятие – сначала ситуации, потом – себя. Я даже научилась улыбаться порой.

А на шестой год я поняла, что приспособилась. Человек может приспособиться ко всему, даже к аду. И я не стала исключением.

Я вжилась в образ дочери бывшего криминального авторитета так, что порою забывала, кто я на самом деле.  И на шестом году заточения почти не помнила своего прошлого лица. Оказывается, когда смотришь в зеркало и видишь не себя, а кого-то другого, когда не имеешь доступа к старым фото, когда лжешь о своей прошлой жизни, ты начинаешь забывать.

Сначала лицо.

Потом имя.

Потом людей.