— Ты же понимаешь… — Он сжал губы, как будто обдумывая следующие слова. — Ты же понимаешь, что он безумно в тебя влюблен, да?

Я почувствовала, как мои глаза расширились. Не то чтобы я не думала об этом. Просто не ожидала, что это скажет именно Федрик.

Когда-то я на это надеялась. Желала этого сильнее, чем собственного дыхания. Но эта энергия между нами — ревность и собственничество, вечные подколы и насмешки, притяжение и отталкивание — совсем не походила на то, что я представляла себе под любовью. И, честно говоря, я была нужна ему для достижения цели. Это и привлекало его ко мне. Моя жизнь — вернее, моя смерть — была тем, чего он всегда добивался. Где-то по пути он проникся ко мне симпатией, а потом…

— Нет. — Я покачала головой. — Это не так.

— Вен…

— Для него я всего лишь игрушка. Забава. А он не любит проигрывать. — Я прикусила губу. — Или когда другие люди играют с его игрушками.

Глаза Федрика вспыхнули.

— Ты намекаешь, что я хочу играть с тобой?

Если бы я не видела явное желание на его лице, я бы покраснела от смущения. Но в последнее время единственным лекарством от моего несчастья была смелость.

— А разве нет?

Федрик засмеялся, немного виновато.

— Я не хочу вмешиваться туда, где меня не хотят.

А я хотела?

Хотела его?

Не совсем.

Мне очень нравился Федрик. Он был утонченным и добрым, светским и легкомысленным. И он предлагал мне то, чего никто другой в моей жизни не мог: возможность увидеть себя глазами человека, который не знал моей судьбы. За последние несколько месяцев я так сильно изменилась, что чувствовала себя как растянутая кожа — настолько изношенная пережитыми изменениями, что они оставили на мне длинные бледные полосы.

Федрик заставлял меня чувствовать себя податливой и новой.

Но все же… Нет. Как бы я ни старалась, я не хотела его. Не так полностью и всецело, как я всегда хотела Кейна. Даже не так, как я хотела Халдена — тоскуя о том, кем он мог бы стать однажды, а не о том, кем он был.

Но прежде чем я нашла правильный способ сказать все это — если вообще был правильный способ сказать что-либо из этого — он подарил мне едва заметную кошачью улыбку, приняв мое молчание за согласие, и наклонился, чтобы коснуться губами моих.

Глава 26

КЕЙН

Дождь бил мне по лицу, когда я закончил ссать и поправил штаны.

Бутылка бурбона, все еще висевшая у меня в руке, как будто издевалась надо мной. Я был полон решимости пить меньше, но сегодняшний день оказался одним из самых неприятных в моей жизни, и мне нужно было что-то, чтобы сгладить острые углы. Или несколько, чтобы сгладить несколько острых углов.

Горе — странная вещь. После стольких лет, прожитых в постоянной боли, я научился распознавать, что может вызвать боль сильнее, чем обычно. Я не избегал этих моментов — упоминания имен моей матери или брата, игры на лютне. Я получил достаточно шрамов, чтобы такая боль теперь ощущалась лишь как легкое покалывание. Тупое скребление ножом для масла.

Я понял, что настоящая угроза возникает, когда я не готов: когда что-то совершенно непредвиденное выдергивало их из глубин памяти. И тогда обычный нож для масла превращался в боевой топор.

Попытки — и неудачи — пить меньше вызывали такую непредвиденную, мучительную боль.

Моя мать никогда не пила. Ни в радости, ни в горе. Даже для вида. Я не знал, нравилось ли ей спиртное, но она воздерживалась от него по какой-то, несомненно, достойной уважения причине, или же она вообще ненавидела его. Если бы я мог сказать ей, что пытаюсь бросить эту привычку, да еще и будучи мужчиной, она, возможно, согнулась бы от смеха. Йель, без сомнения, так бы и сделал.

Или она могла бы быть ужасно горда. Притянула бы меня к себе в объятия, для которых я уже перерос, но все равно принял бы их, и сказала бы, что я способен на все, что задумаю. Я бы попытался сменить тему — уйти от похвалы, которую я не заслуживал, — но она бы продолжала, как будто я ничего не сказал. Она бы спросила меня, когда я понял, что влюблен. Когда я ее представлю.

Но моя мать никогда не увидит, как любовь изменила меня, к лучшему или к худшему.

Она никогда не встретит Арвен.

И именно эти мысли разрывали рану в моем сердце, вновь раскрывая ее.

Внезапный холод пронесся по широким плоским листьям, окружавшим наш лагерь, и обрызгал меня боковым дождем. Я сделал еще один глоток из бутылки.

Моя мать определенно посоветовала бы мне оставить принца Цитрина в покое. По правде говоря, Федрик был вполне приличным парнем. Он почти отдал свою жизнь за Гриффина в Пещере Жнеца. Ну и что, что он был тупицей, совершенно не подозревавшим, как быстро Фейри, такой как Гриффин, зажил бы такую же рану? Он был приличным тупицей.

Он умолял меня дать Арвен отдохнуть Арвен отдохнуть после перенесенных мучений, несмотря на свою раздробленную ногу. Он был довольно крепким, учитывая одно из самых жутких увечий, что попадались мне на глаза.