Мне казалось, я ненавидела свои алые покои, но та комната была живым, бьющимся сердцем по сравнению с голым скелетом, в котором я сейчас стояла. Церемония жатвы должна была пройти не в моих покоях и не в личных комнатах Лазаря. Этот отвратительный ритуал, о котором Мэддокс так любезно рассказал мне по дороге, проводился в этой стерильной, церемониальной спальне.

Безупречно белые мраморные полы, без пылинки. Единственная ослепительная люстра из темного железа, нависшая над головой подобно гильотине. И кровать.

Огромная, широкая кровать.

Чистые, шелковые, белые простыни. Безупречные. Аккуратно заправленные. Ровно столько подушек, сколько нужно.

И теснящиеся вокруг кровати — не менее пятидесяти знатных особ, сановников и уважаемых членов свиты Лазаря. В основном мужчины с круглыми сальными лицами, пьяные и обожравшиеся на еще не закончившемся балу внизу, они попеременно то смотрели на меня с усмешкой, то благоговейно. Все они — ждали. Ждали, чтобы посмотреть, как их король возьмет меня. При ярком, ясном свете свечей. Голую, как новорожденный мышонок, и такую же беспомощную…

Во мне зазвучала тревога. Я не могла стоять смирно — ярость, отвращение и чистый, неразбавленный страх так яростно бились во мне, что меня всю трясло.

Вин бросил мне сочувствующий взгляд, но я не смогла встретиться с ним глазами. Он тоже не видел ничего плохого в этом мерзком обычае. Но у меня сейчас было не до предательств. Лишь одна мысль сверлила голову: надо было срочно что-то решать.

Один взгляд на величественные мраморные напольные часы подсказал мне, что у меня осталось всего несколько минут. Было почти полночь. Лазарь должен был вот-вот появиться.

Хотя Вин сказал мне, что большинство почти чистокровных женщин Фейри приходят в эту комнату с превеликим удовольствием каждый год, надеясь родить своему королю чистокровного наследника, это был все же более отвратительный ритуал, чем я ожидала, даже от Лазаря.

Ошибка — недооценивать его жестокость.

После Пауэлла и Берта, Кроуфорда и Килорана… я привыкла ожидать от большинства встреченных мною мужчин самой что ни на есть гнусной человеческой подлости. Но именно женщины, стоявшие вокруг этой церемониальной кровати — те пожилые, покрытые морщинами дамы Фейри, которые уж наверняка видели немало сборов, у которых хватило наглости бросать осуждающие взгляды в мою сторону, или, что еще хуже, выглядеть абсолютно скучающими от этого беззакония — именно их взгляды вдребезги добили окончательно и те крохи достоинства, что во мне еще теплились.

Будь у меня возможность, я бы содрала эти самодовольные ухмылки с их высокомерных лиц своими короткими ногтями.

Я снова вздрогнула, испытывая нервную дрожь и покрываясь потом. Чья-то рука коснулась моей спины, и я едва не подпрыгнула до потолка этой стерильно-белой комнаты.

Но это был всего лишь Вин.

— С тобой все будет хорошо, — прошептал он.

— Я убью его. — Мой голос звучал так же плохо, как я себя чувствовала.

— Будь моя воля, — сказал он, и в его карих глазах заплясали огоньки, — я бы сделал это за тебя.

Мэддокс приблизился к нам и прошипел:

— Он идет.

О, Камни, о, Камни…

Часы, тикающие. Так громко, что в ушах звенело. Две минуты…

Я попыталась сжаться, уйти вглубь себя — нырнуть в какое-нибудь недосягаемое место, куда мог добраться лишь мой разум, место, где я могла пережить это, будучи лишь пустой оболочкой.

Но мое сердце трепетало, как птица в клетке, мои конечности кричали, призывая меня бороться, а образы, проносящиеся в моей голове — я не могла столкнуться с ними лицом к лицу.

И если у меня не хватит лайта, чтобы защититься от Лазаря, значит, нужно бежать.

— Можно мне в уборную? — спросила я стражников, щурясь от яркого белого света ламп. Мое лицо было горячим и липким.

Эта уловка уже сработала сегодня.

Мэддокс открыл рот, несомненно, чтобы отказать, как пожилая Фейри, купающаяся в жемчугах, высунула шею из толпы.

— Терпение сделает тебя плодороднее, — предложила она.

Я отпрянула в отвращении.

— Да и ощущения, — с усмешкой добавила она, — будут ярче.

— Иди, — сказал Вин, прежде чем я успела огрызнуться на эту хрупкую женщину. — У тебя всего минута.

Я не знала, было ли это предупреждением или просто констатацией факта. Так или иначе, я вырвалась из его рук и ринулась в уборную, пока он, Мэддокс или кто-либо другой из снующей толпы не успели мне возразить.

Дверь закрылась за мной, и моя грудь почти провалилась от тишины. От уединения.

Не сломайся, не сломайся, не сломайся…

На срывы не было времени. Также не хватало времени, чтобы снять свои потные перчатки или сорвать тяжелую маску с лица, ни чтобы прополоскать рот мылом, оттирая губы до тех пор, пока они не станут красными, опухшими и кровоточащими.

Но я все равно это сделала. Одна мысль о слюне Лазаря, о том, что он оставил на мне свой след, вызывала тошноту. Того, что мне придется жить с воспоминанием о его поцелуе, и так было с избытком. Больше он ко мне не прикоснется.