Мэриам надела на дочь куртку и шапку , взяла на руки и решительно вышла.

Сердце Геи колотилось, а в горле появилось странное покалывание. Руки, обтянутые перчатками, которые ей категорически запрещалось снимать, словно наполнились огнём. Небо было тёмным, беззвёздным.

Мать подошла к колодцу и усадила её на каменный край.

— Ты не боишься темноты, правда, малышка?

— Не знаю…

— Не боишься, — властно заявила Мэриам. — Сейчас я опущу тебя, и ты будешь там стоять и не шевелиться. Не шевелиться, Гея. И молчи. И закрой уши. Пообещай мне: какой бы шум ты ни услышала, ты останешься там.

— Мама, я не хочу…

— Ты всё равно сделаешь так. Малышка моя, давай договоримся. Если ты будешь сидеть внизу не двигаясь и не разговаривая, завтра мы пойдём в деревню, и я куплю тебе рожок в сахарной глазури. Ты так хотела, помнишь?

— Да, но…

— Не время для истерик. Когда спустишься, обсыпь себя как можно плотнее белым

порошком со дна колодца. Как я тебя учила.

— Мне не нравится. Он колется и плохо пахнет.

— Как я тебя учила, — нетерпеливо повторила Мэриам. — Не на лицо и волосы. Только

на одежду. И сиди спокойно. Чем больше будешь двигаться, тем сильнее будет распространяться твой запах.

— Но я…

— Обещай!

— Обещаю, — пробормотала Гея без уверенности, скорее смирившись.

Затем мать заставила её сесть в маленькое цинковое ведро, снова и снова приказывая не двигаться, не двигаться, не двигаться с той же монотонностью, что и колыбельная. Наконец, она медленно опустила ведро на дно колодца, где оно приземлилось во впадине, усеянной землёй и известью. Гея выскочила и отцепила его, как уже научилась. Сразу после этого Мэриам выдернула и отбросила цепь как можно дальше.

Гея подняла взгляд и увидела фигуру матери: рука протянута для воздушного поцелуя, длинные волосы и потом ничего.

Она дала клятву , а клятвы священны. Руками в перчатках малышка рассыпала немного белой пудры, смешанной с землёй, по своим туфлям, штанишкам, рукавам куртки. Она несколько раз репетировала то, что для Геи было бесполезной хореографией, а для матери — жизненно важной задачей. Следить за глазами, следить за ртом, не вдыхать порошок, стоять неподвижно. Если ты пошевелишься, твой запах распространится. Сиди молча.

В течение минут, часов, столетий, искушение нарушить тишину криком, рыданием, молитвой было сильным. Из мира над колодцем, где осталась её мать, доносился звук скачущих животных. Это были не лошади, а что-то более быстрое и мощное. Возможно, грифоны. Мать рассказывала ей о них. «Берегись грифонов, — говорила она, — но ещё больше берегись драконов. Грифоны тебя выследят , драконы тебя поймают».

Гея никогда не встречала ни тех ни других, но словно видела, потому что мать описывала их с невероятной точностью и даже рисовала для неё.

Грифоны были гибридными существами с головой, глазами, клювом и крыльями орла, и телом, хвостом и лапами льва. Их размер достигал размеров льва, с мощным шагом и кошачьими когтями, способными пронзать плоть и прорубать кости. Они обладали пронзительным криком орлов, острым зрением и способностью парить.

Драконы были в миллион раз крупнее, их тела полностью покрывала переливающаяся чешуя, цвет которой менялся от серебристого до красного или чёрного в зависимости от настроения дракона и интенсивности его разрушительной силы. Их чешуя почти всегда была чёрной, очень часто — красной, но мало кто мог похвастаться, что когда-либо видел дракона в необычной серебристой ливрее, которую тот приберегал для редких минут покоя.

В любом случае и те и другие были безжалостными животными, но, несмотря на всю жестокость грифонов, они были не так свирепы, как драконы. Грифоны были более склонны к дрессировке и повиновению лидеру — любому лидеру , если только он был решителен и щедр на свежее мясо. Драконы же не знали ничего о повиновении. Они следовали лишь своим инстинктам. Когда Мэриам была ребёнком, драконы уничтожали целые деревни, пикируя на них. Если их можно было увидеть издалека и почувствовать жар, исходящий от них ещё до того, как они изрыгали пламя, бегство было бесполезным. Конец был близок, и он был мучительно-болезненным, словно попадание в ад.

Гея была ещё слишком мала, чтобы знать всё о мире, в котором ей суждено вырасти.

Она не могла знать, что откроется ей позже, когда будет жить без нежной и решительной защиты матери. Но она знала, что должна оставаться незримой и молчаливой.

И девочка оставалась незримой и молчаливой, несмотря на искушения разума и горла.

Ей так хотелось кричать, кричать, кричать.

Наверху разносились голоса и звериные крики. Все двигались быстрыми шагами, стремительными прыжками, сотрясая её укрытие на дне колодца.

Потом малышка отчётливо услышала потрескивание огня. Обычно она любила пламя и потрескивание сухих дров в камине, но не в этот раз. Сейчас всё было иначе, и она испугалась.