Чаи гоняли долго, сперва с холодным со вчерашнего стола, потом с тортом. Новый год оставался Новым годом, даже если здесь он назывался по-другому. Сперва наготовить на роту. Потом старательно есть, «чтобы не пропало». Вроде и глупо. А вроде и есть в этом что-то успокаивающее, что ли. Неизменное.

Когда, наконец, мы отвалились от стола с булькающими животами, я взяла корзинку с вязанием и устроилась у окна своей спальни. Стекольщик постарался на славу, замазывая щели, от самих стекол хоть и тянуло холодом, но не дуло. Луша вылезла из муфты, взобралась ко мне на колени. Обнюхала клубок, решила, что гнезда из него не получится, и попыталась забраться в варежку.

Интересно, как быстро выстынет та половина? Четыре комнаты, для четырех женщин и белки целые хоромы, топить их недешево.

Я сбилась со счета и начала распускать по одной петле, сразу же возвращая их на спицу.

Но принимать княгиню на кухне действительно больше не придется.

Я снова сбилась. Ничего не делать оказалось на редкость утомительным занятием. В прошлой жизни у меня это получалось куда лучше.

Я осторожно вернула Лушу вместе с варежкой в корзину и вышла из спальни.

— Ты куда? — Тетка высунула нос из своей комнаты.

— Гляну, что там на той половине. Проветрить, может, надо.

— Сегодня праздник. Работать грех. Да и постоялец только съехал, нечего за ним замывать. Завтра.

— Завтра так завтра, — согласилась я.

Тем более что сегодня работать действительно было лень. Хотя, наверное, пол стоило бы вымыть. Чтобы точно вернулся не сюда, а в свой новый дом, экспроприированный им у Ветрова.

— Дашка! — Тетка погрозила пальцем. — Даже не думай.

— Не буду. Лень.

Тетка удовлетворенно скрылась у себя. Я постояла в коридоре. Возвращаться к варежке не хотелось совершенно, а больше идти было некуда. Разве что вниз.

В лавке было сумрачно: ставни с вечера так и остались закрытыми, и свет пробивался только сквозь щели, ложась на плитку узкими полосками. Надо было выйти на улицу, раскрыть ставни, но одеваться тоже было лень. Полоса света падала на елку в углу, а чайный уголок прятался в тенях. Впрочем, белки на полотне ширмы все равно четко выделялись, и казалось, будто они глядят на меня с вежливым любопытством: когда откроешься? Скоро ли гостей ждать?

Не сегодня. И едва ли завтра. Да и вообще в лавку теперь водить гостей незачем: на то есть гостиная.

Я коснулась столешницы. Веревочная скатерть показалась теплой. Совсем недавно за этим столом напротив меня сидел Громов и напутствовал, как вести себя на заседании консистории. А я так и не поблагодарила его — если бы не он, точно бы наговорила лишнего на том суде, и неизвестно, как бы все обернулось.

Наверное, надо было разобрать всю мою мебельную самодеятельность, но стало жалко. Прямо по-детски жалко, все равно что снимать накинутое на спинки двух стульев покрывало, которое должно было изображать шалаш… ровно до того времени, как в спальню войдет нянечка и прикажет навести порядок. Да и чудо разрушать не хотелось: благословение, о котором, оказывается, не так много здесь и знают, постаралось на славу, превратив кустарщину в стиль.

Я прошлась по залу — глаза уже привыкли, и стало видно все. Одна половина лавки свободная, почти пустая. На второй — елка, ширма, столик. Уютно. Или это мне в полутьме так кажется?

Почему-то вспомнилась та кофейня, где пережженный кофе стоил как копи-лувак. И где, стоило мне появиться на пороге, на меня вытаращились так, будто я ввалилась в мужской туалет.

Между прочим, не только мужчины любят кофе. С пряниками, а не с несчастной «хлебной конфектой». Или даже с пирожными, если пойдет.

Я вздохнула. Мне бы сперва свидетельство получить и открыть нормальную лавку, чтобы не торговать из-под полы. Какие уж тут пирожные…

С улицы донесся мягкий перезвон бубенцов и стук копыт. Лошади остановились у крыльца. Пришлось высунуть нос из-за приоткрытой двери лавки — мороз тут же цапнул за щеки.

На соседнем крыльце стояли Анастасия Павловна и Глафира Андреевна. Обе в шубках, обе румяные, свежие, будто не они полночи колядовали, доктором и гадалкой, а потом еще пили чай до рассвета. У саней топтался кучер, похлопывая рукавицами.

А я в домашнем платье и хорошо хоть умытая с утра. Хозяйка, нечего сказать.

Глафира Андреевна заметила меня первой.

— Дарья Захаровна! — окликнула она. — Мы вас разбудили?

— Нет-нет, — заверила их я. — Сюда, пожалуйста, я сейчас открою ставни.

— Ну куда вы в домашних туфлях в сугробы, — покачала головой княгиня. — Дайте ключи, Герасим откроет и вернет их вам.

— Спасибо, — смутилась я.

Она кивнула кучеру, тот соскочил с козел. Дамы перешли на крыльцо лавки, затопали, стряхивая снег с ботиков. Извинившись, я сунулась в дверь за прилавком, кликнуть девчонок, чтобы принесли самовар.

Когда я вернулась в зал, одно окно уже было открыто. Гостьи с любопытством оглядывались. Свет хлынул в лавку, заиграла позолота на потолке, засиял лаком прилавок, а белки на ширме, кажется, даже приосанились.

— Простите, что встречаю вас в домашнем, — сказала я. — Чай сейчас подадут.