— Отец сегодня приходил в лавку, — говорю я и достаю бумагу. — Оставил тебе свой номер и адрес квартиры. Сказал передать, если захочешь встретиться с ним сама.

Ася перестает улыбаться. Берет лист двумя пальцами, разворачивает, пробегает глазами несколько строчек и задерживается на адресе. Потом складывает бумагу обратно и убирает в карман джинсов.

— Он мне уже написал.

— В смысле написал? — я впадаю в недоумение. — Как он мог написать?

— Не знаю как. Сегодня утром. Спросил, можно ли встретиться. Я ничего не ответила.

Я машинально хочу спросить, почему она сразу не рассказала мне, но останавливаюсь. Ася взрослая девочка, а Петр ее отец, каким бы отвратительным мужем он ни оказался для меня.

— А ты хочешь его увидеть?

Она пожимает плечами и тянется к моему кофе. Я успеваю убрать стакан раньше, чем она делает глоток, и Ася недовольно фыркает.

— Не знаю. Вчера я была уверена, что больше вообще не хочу с ним разговаривать. Потом ночью лежала и вспоминала всякую ерунду. Как он учил меня кататься на велосипеде, как мы ездили на море, как таскал меня зимой на санках.

Я отвожу взгляд к витрине. Эти воспоминания есть и у меня, только я давно стараюсь не доставать их без необходимости, потому что вместе с хорошим обязательно приходит все остальное.

Мы не были несчастной семьей, как Петя пытался обрисовать перед своим уходом. Да, спорили и ругались из-за бытовых мелочей, но потом мирились, ездили отдыхать на море и в горы, растили дочь и строили планы на будущее. Именно поэтому предательство и ударило так сильно.

— Если хочешь встретиться, встречайся, — говорю я, возвращая кофе на стойку. — Только не потому, что тебе его жалко или потому, что он появился с виноватым лицом и теперь ждет быстрого прощения.

— Мам, я все понимаю, — Ася смотрит на меня своими распахнутыми глазами. — Я не собираюсь бросаться ему на шею. Просто хочу спросить, почему он так со мной поступил.

— Ну спроси.

Она на секунду задумывается, достает телефон и открывает переписку. Я стараюсь не смотреть на экран, хотя очень хочется увидеть, что именно Петр ей писал.

— А если он расскажет что-то другое? — спрашивает Ася, не начиная печатать. — Не то, что говорил тогда.

— Тогда сама решишь, верить ему или нет.

— А ты не хочешь знать?

Вопрос задевает сильнее, чем ожидала. Я беру со стола моток ленты, отматываю, тереблю ее край между пальцев, и только потом отвечаю.

— Мне пять лет назад хватило его объяснений. И если сейчас у твоего отца вдруг появилась новая версия прошлого, это еще не значит, что я обязана ее слушать.

Ася некоторое время рассматривает меня, потом все же начинает печатать. Я вижу, как сообщение улетает, и сразу все понимаю.

— Согласилась?

— Завтра в четыре. Он предложил кафе в центре.

Мне хочется немедленно уточнить адрес, время, сколько она собирается там быть и что делать, если разговор не пойдет. Вместо этого сдерживаюсь и киваю.

— Хорошо. Если захочешь уйти, просто вставай и уходи. Ты ему ничего не должна.

— Я знаю. И еще, мам... — Ася убирает телефон и наклоняется ближе к стойке. — Не звони ему только. И не объясняй, что он должен мне говорить. Я хочу услышать его самого.

— Даже в мыслях не было.

Вру без малейшего стыда. Мысль позвонить Петру и предупредить, чтобы он аккуратнее подбирал слова, появилась еще до того, как Ася закончила предложение. Но в этот раз придется дать им разобраться без меня.

На следующий день с самого утра стараюсь загрузить себя работой. Принимаю заказы, перебираю поставку, дважды проверяю оформление свадебной композиции, но взгляд все равно то и дело возвращается к стрелкам настенных часов.

Я их уже ненавижу. До четырех заставляю себя не хватать телефон, в четыре пятнадцать начинаю злиться на собственную нервозность, а в четыре двадцать экран наконец загорается именем дочери.

— Мам, ты можешь приехать? — Ася говорит после короткой паузы, и по одному голосу я понимаю: что-то произошло. — Только не пугайся. Со мной все нормально. Просто приезжай, пожалуйста.

Секатор остается у меня в руке, но работать я уже не могу.

— Где вы?

Она называет кафе недалеко от центра. Я передаю Свете ближайший заказ, хватаю сумку с ключами и выбегаю из лавки раньше, чем успеваю перебрать все варианты того, что бывший мог наговорить дочери за эти двадцать минут.

Дорога занимает минут пятнадцать. За это время я успеваю несколько раз убедить себя, что Ася взрослая, сама захотела этой встречи и имеет право услышать отца, а потом снова вспоминаю ее тревожный голос и сильнее давлю на педаль газа.

Если он решил вывалить на нее подробности своей измены или оправдать свой уход нашими семейными проблемами, я сама быстро закончу этот разговор.