Телефон вибрирует на столе. Аркадий Шабанов звонит второй раз за день. Утром он выражал соболезнования, и голос у него был такой проникновенный, что мне захотелось вымыть ухо. Теперь он присылает сообщение: «Держись, Олег. Время сейчас нервное, береги здоровье». Неделю назад Шабанов проиграл мне тендер на мост. Двадцать два миллиарда федеральных денег, пять лет работы для двух тысяч человек. Контракт я подписываю через две недели, и Аркадий знает эту дату лучше меня. А ещё пятнадцать лет назад он женился на Жанне. Не знаю, любил ли он её хоть немного или ему просто было приятно назвать женой женщину, которая когда-то носила мою фамилию. С тех пор на всех городских приёмах мы с Шабановыми стоим в разных концах зала.

Тот корпоратив на даче у Бориса Лемешева я помню до второго стакана виски. Дальше в памяти провал. Проснулся я в спальне хозяйской дочери, с чугунной головой, а в дверях стояла Марина. Бледная, в куртке нараспашку, с ключами от нашей «девятки» в руке. Она не произнесла ни звука, развернулась и ушла, и пока я искал брюки, её машина уже выехала за ворота. Трубку она не брала, дверь не открывала, на развод подала сама. А через месяц Жанна объявила, что беременна, и её отец, усадив меня в своём кабинете, ласково объяснил: или я женюсь, или никто не узнает, где могилка моя.

Я женился. Не потому, что испугался Лемешева, — я и тогда его не боялся. Потому что мой ребёнок, если он мой, не будет расти без отца. Перед свадьбой я поехал к Марине, к её матери, и объявил ей это в прихожей, стоя в ботинках на коврике. Она выслушала молча, кивнула и закрыла дверь. Через четыре месяца Жанна «потеряла» ребёнка. Через год Лемешев разбился на трассе, и на сороковой день я подал на развод, ушёл из его компании с одним ноутбуком и все начал с нуля: два крана в лизинг, бытовка вместо офиса, кредит под залог маминой дачи. Мама тогда заметила, что я упрямый, как она сама, и что упрямство меня или спасёт, или похоронит.

Упрямство меня спасло. «СтройВектор» строит мосты, развязки и больницы, меня боятся подрядчики и уважают в министерстве. Женщины у меня бывали, но ни одна не задерживалась дольше, чем требовалось, чтобы понять: меня нельзя привязать ни ребёнком, ни слезами, ни скандалом. Этому меня научила Жанна.

И всё-таки весь сегодняшний вечер я думаю не о мосте и даже не о маме, а о Марине. Двадцать три года прошло, а она стоит у могилы такая же, как тогда в дверях, только без той девичьей угловатости. Красивая, спокойная и совершенно чужая. И рядом с ней высокий темноволосый парень, который держит её под руку так, как держат своё, родное.

Да, меня это не касается. Двадцать три года меня ничего в её жизни не касалось, и я прекрасно жил. Но когда этот мальчишка положил ладонь ей на спину, помогая обойти лужу, внутри у меня поднялось что-то тяжёлое и тёмное, и я до сих пор не могу заставить это улечься. Я называю это брезгливостью. Марина Игнатьева, которая ушла от меня из-за одной ночи, которой я даже не помню, теперь гордо шагает под руку с мальчиком на содержании, и вся её хвалёная принципиальность, выходит, гроша ломаного не стоила.

Ревнуешь, сынок, подсказывает внутри голос с маминой интонацией. Я велю ему заткнуться и набираю начальника службы безопасности.

— Гена, найди мне Сомова и завтра к девяти, жду вас в офисе.

— Олег Викторович, по тендеру что-то всплыло?

— Нет, вопрос личный. И давай без лишних вопросов, просто найди.

Валерий Сомов — бывший опер, грузный, с маленькими цепкими глазами и привычкой молчать дольше, чем собеседнику комфортно. Мы работаем вместе лет десять: он находит людей, которые прячут деньги, а я плачу ему так, чтобы он не находил ничего лишнего обо мне. Утром он сидит в кресле напротив моего стола и терпеливо ждёт, пока я подберу слова.

— Вот эта женщина, — я кладу перед ним распечатку с сайта онкоцентра, фотографию Марины в белом халате. — Игнатьева Марина Степановна, главный врач. При ней молодой человек, лет двадцать пять, высокий, тёмный. Мне нужно знать, кто он, откуда взялся и сколько он ей стоит. Если аферист, я хочу узнать это раньше, чем он оберёт её до нитки.

Сомов поднимает бровь.

— Ревнуете, Олег Викторович?

— Я плачу тебе за работу, Валера, а не за психологию. Даю тебе неделю.

Неделя уходит на подготовку к подписанию. Юристы вычитывают контракт, банки подтверждают гарантии, Шабанов присылает ещё два сообщения про здоровье. В четверг вечером Сомов снова сидит напротив, только на этот раз он не ждёт, пока я заговорю, а кладёт на стол конверт и с непривычной для него осторожностью отодвигается.

— Ничего он с неё не тянет, Олег Викторович, тут совсем другое.

Внутри копия актовой записи о рождении. Игнатьев Кирилл Олегович. Дата рождения — май, двадцать два года назад. Мать — Игнатьева Марина Степановна. Отец — Ярцев Олег Викторович.

Буквы расплываются, прежде чем складываются в смысл.

— По закону, если ребёнок родился в течение трёхсот дней после развода, отцом записывают бывшего мужа, — бесцветно поясняет Сомов. — Автоматически, вас никто не спрашивал. Выходит, вы двадцать два года как отец, просто были не в курсе. И ещё. Ваша матушка с ним весь последний год виделась. В больницу он к ней ездил, а когда её отпускали, по воскресеньям приезжал домой. Соседям она представляла его сыном своего врача, мол, помогает по хозяйству.

Развелись мы в октябре. Родился он в мае. Между ними семь месяцев. Я считаю это на пальцах, как первоклассник, и все равно не верю.