— Я просто удивлён, Марина. Ты всегда была гордая. Двадцать три года назад ты так хлопнула дверью, что у меня неделю звенело в ушах. — Он наклоняется ближе, и голос его становится ещё тише и злее. — А теперь ходишь под руку с мальчиком, который тебе в сыновья годится, и даже не краснеешь. Главврач, профессор, лицо области. Неужели так плохо одной, что пришлось покупать себе маленькое развлечение?

«В сыновья годится» — я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться ему в лицо, и вдруг понимаю то, от чего смеяться сразу расхотелось: он ревнует. Прошло двадцать три года, у нас чужие жизни, ни одного звонка, а Олег Ярцев стоит посреди поминального зала и ревнует меня к собственному сыну. И какой-то глупой, давно похороненной части меня от этого приятно, за что мне тут же становится стыдно перед Зоей Михайловной.

— Моя личная жизнь стоит ровно столько, сколько ты в неё вложил за двадцать три года, — отвечаю я как можно спокойнее. — То есть ничего. Поэтому отчитываться перед тобой я не собираюсь.

Он хочет возразить, но к нам подходит Кирилл.

— Галина Петровна спрашивает, можно ли начинать, все уже сели. — Сын встаёт рядом со мной, чуть впереди, и я чувствую, как он весь подбирается, хотя голос остаётся вежливым. — Вам что-то нужно от Марины Степановны?

Олег окидывает его взглядом с головы до ног, неторопливо и оценивающе. Так, наверное, на объекте он оценивает бракованную арматуру.

— Мне нужно, молодой человек, чтобы вы хотя бы на похоронах моей матери не держали эту женщину за талию. Имейте совесть.

— Я держу её под руку, потому что ей сегодня тяжело, — спокойно отвечает Кирилл. — Вам, наверное, этого не понять. Вы и на отпевание собственной матери успели только к последней молитве.

Олег замирает, приоткрывает рот и делает короткий вдох — точно так же, как двадцать три года назад, когда изо всех сил сдерживался, чтобы не наговорить лишнего. Кирилл, сам того не зная, бьёт отцовским оружием: тихо и наотмашь.

— Я выясню, что это за фрукт, Марина, — Олег обращается только ко мне, моего сына для него больше не существует. — И сколько он из тебя тянет. Ради тебя же, между прочим.

Он уходит во главу стола, к маминым подругам, и садится к нам спиной. Кирилл выдыхает, только когда между нами оказываются три ряда стульев.

— Ещё раз заговорит с тобой таким тоном, и я ему всё скажу, — шепчет сын. — Просто чтобы увидеть, какое у него станет лицо. Только я не хочу, чтобы он вообще знал, что я есть на свете. Бабушка — это одно, а он мне никто.

Я глажу его по рукаву и молчу. Пусть выясняет. Что такого он может узнать, чего не знаю я?

Двадцать три года назад я открыла дверь спальни на даче Лемешевых, куда среди ночи меня вызвала звонком Жанна — «забери мужа, ему плохо», — и увидела Олега спящим на её подушке. Через три недели я держала в руках тест с двумя полосками, а ещё через неделю Олег стоял в маминой прихожей и сообщал, что Жанна беременна и он на ней женится. Тест лежал у меня в кармане халата. Я его так и не достала.

Мне казалось, больнее уже не будет. Только я ещё не знаю, что ревность Олега Ярцева обойдётся нашему сыну дороже, чем двадцать два года без отца.

Глава 2

Олег

В маминой квартире пахнет корвалолом, сдобой и стиральным порошком. От этой смеси мне хочется обратно под дождь. Я сижу на кухне, не сняв пальто, и верчу в пальцах её очки в коричневой оправе, которые нашёл на подоконнике. Поминки закончились час назад. Мамины подруги расцеловали меня по очереди, и каждая сообщила, что мама очень мной гордилась. Судя по поджатым губам, каждая при этом считала, что гордиться особенно нечем.

Они правы. Я жил в Москве, между министерством, банками и проектным институтом, и выгрызал контракт на мост через реку. Мама отказалась и от денег, и от московских клиник: «Мне здесь хорошо, Олежек, у меня докторша золотая, не дёргайся, у тебя мост». Я и не дёргался. Прилетал три раза, привозил фрукты, которые ей было нельзя, и каждый раз через двадцать минут она выпроваживала меня из палаты, потому что у меня дела. Мне было удобно в это верить.

А сегодня на поминках ко мне подошла полная женщина в чёрном платке, медсестра, взяла меня за руку и с тихим укором сообщила, что Марина Степановна сидела с мамой до последней ночи. Я не сразу сообразил, о какой Марине Степановне речь, а когда до меня дошло, стало нечем дышать. Золотая докторша. Мама целый год лечилась у моей бывшей жены и ни единым словом мне об этом не обмолвилась.

Почему? Вопрос сидит во мне занозой, и я уже знаю, что ответа не получу. Спросить больше не у кого.