Глава 1

Марина

Зою Михайловну хоронят в пятницу, под мелким октябрьским дождём, и до последней минуты я надеюсь, что её сын не успеет прилететь из Москвы. Надежда глупая, я это понимаю, но за последний год у меня скопилось столько глупых надежд, что одной больше или меньше — уже никакой разницы.

Олег успевает к самому концу отпевания. Чёрный внедорожник тормозит у ворот кладбища, и из него выходит мужчина в тёмном пальто. Двадцать три года я видела Олега Ярцева только на снимках в деловых новостях, которые сразу же пролистывала. Он всё так же идёт, не опуская головы, всё так же уверенный в себе. Седины на висках прибавилось, плечи стали шире, черты жёстче. Красивым он был и в двадцать семь, только теперь это красота другого сорта — дорогая, холеная и холодная.

Кирилл держит надо мной зонт, хотя сам давно промок, и наклоняется к самому уху:

— Мам, это он, да?

— Да, это он. Кирюш, я тебя прошу, давай сегодня без глупостей. Бабушка хотела, чтобы всё прошло тихо.

— Я помню, чего хотела бабушка. Не волнуйся, мне с ним разговаривать не о чем. Двадцать два года я прекрасно жил без него, переживу как-нибудь и пару часов.

Злости в голосе сына нет, и от этого мне становится ещё горше.

Год назад Зоя Михайловна пришла ко мне на приём с направлением из районной поликлиники и снимками, которые не оставляли надежды. Я замерла, прочитав фамилию на карточке, и подняла глаза. Она узнала меня сразу, прижала ладонь к губам и рассмеялась сквозь слёзы: надо же, как жизнь умеет шутить. От денег сына и московских клиник отказалась наотрез. У Олежки, мол, тендер, ему не до старухи, а тут ей все советовали золотую докторшу, меня то есть. Так и лечилась она у меня, по полису, в общей палате, и никому не жаловалась.

После развода я осталась в другом городе: сначала у тётки, потом в общежитии при больнице. Там родила Кирилла, закончила ординатуру, там же начала оперировать. Назад меня пригласили уже заведовать отделением. Олег к тому времени жил в Москве, а к Зое Михайловне я сама не пошла. Боялась расспросов, фотографий на стенах и собственного желания рассказать ей всё. На приёме прятаться было уже некуда.

Только однажды, вечером после тяжёлой химии, она призналась, что сын звонит по воскресеньям на пять минут, что после развода с Жанной он так и не женился и внуков ей, видно, уже не дождаться. Я сидела на краю её кровати, держала за руку и вдруг поняла, что больше не имею права молчать. Я рассказала ей про Кирилла. Она проплакала полночи, утром потребовала фотографии, а к вечеру мой сын уже сидел у её капельницы и терпеливо слушал, каким Олег был в пять лет.

Позвонить сыну она хотела сразу, но Кирилл попросил не звонить. «Бабушка, тебя я знать хочу, а его нет», — ответил он тогда, и Зоя Михайловна, поплакав, дала слово подождать, пока внук будет готов. Весь последний год между курсами химии она пекла ему пирожки с капустой, вязала шарф, который он стеснялся носить, но всё равно носил, и ждала. Только дождаться так и не успела.

Гроб опускают в яму. Олег бросает первую горсть земли, отряхивает перчатку и поднимает голову. Наши взгляды встречаются над могилой. Он узнаёт меня мгновенно, это видно по тому, как замирает его рука. Короткий кивок, вежливый и пустой, каким здороваются с посторонними. Потом его взгляд скользит чуть левее, на парня, который держит меня под руку, и от вежливости на его лице не остаётся ни следа.

Поминки заказаны в кафе через дорогу. Галя, старшая медсестра моего отделения, которая выхаживала Зою Михайловну вместе со мной, руководит рассадкой, а Кирилл помогает бабушкиным подругам снять мокрые пальто. Я расставляю на столе тарелки с кутьёй, когда за спиной раздаётся голос, который когда-то я знала лучше собственного.

— Ты и на похороны своего альфонса притащила? — тихо, почти ласково цедит Олег. — Мама бы со стыда сгорела.

Я медленно оборачиваюсь. Вблизи он ещё выше, чем мне помнилось, и пахнет от него дорогим парфюмом и табаком, хотя раньше он не курил.

— Здравствуй, Олег. Мне очень жаль Зою Михайловну. Она была замечательным человеком.

— Оставь соболезнования для тех, кому они нужны. — Он кивает в сторону гардероба, где Кирилл как раз пристраивает на вешалку чьё-то пальто. — Лучше объясни мне вот это. Сколько ему? Двадцать пять? Двадцать семь? Высокий, ухоженный, пальто хорошее. Ты ему покупала или он сам заработал? Хотя на чём ему в таком возрасте зарабатывать, кроме тебя.

Его мама весь последний год пекла этому «альфонсу» пирожки и ни разу не призналась сыну, для кого. Мне вдруг становится смешно, и я с трудом удерживаю на лице выражение, подобающее поминкам.

— Олег, ты сегодня хоронишь мать. Давай ты потом разберёшься, кто здесь кого позорит.