Завещание, по-видимому, было трудно найти. Это не было подозрительным: папа ненавидел документацию. Он любил, чтобы всё было неопределённо. Если ему требовались письменные доказательства, он старался затерять свиток среди кучи мусора.

Рабы продолжали смотреть. Я откашлялся и уставился на мозаичный пол.

Когда мне надоедало считать кусочки мозаики, мне приходилось на них смотреть.

Это была разношёрстная компания. Разных национальностей и профессий. Некоторые работали на папу десятилетиями, других я не узнал. Вряд ли он нашёл кого-то из них обычным путём. Для моего отца это был не поход на рынок рабов, когда ему нужен был конкретный работник, с вежливым торгом, а затем рутинная покупка. В его мире многие деловые долги погашались натурой. Некоторые душеприказчики находили старинные вазы большой ценности, которые служили платой вместо гонорара. Но поскольку мой отец всё равно торговал старинными вазами, он принимал и другие товары. Таким образом, у него образовалась на удивление колоритная семья .

Иногда это срабатывало; у него был замечательный свирельщик, хотя сам он был тугоухий. Но большинство сотрудников выглядели невыразительно. Банкроты

Обноски. Двое кухонных работников были слепыми; это могло бы быть забавно. У садовника была только одна рука. Я заметил несколько отсутствующих выражений лиц, не говоря уже о привычных слезящихся глазах, свежих ранах и зловещей сыпи.

Пока мы ждали, они набрались смелости и подали мне прошение. Очень немногие из этих испуганных домочадцев уже были вольноотпущенниками; отец давал щедрые обещания, но так и не удосужился выдать официальные документы об освобождении. Это было типично: он умудрялся добиваться от своих слуг достойной службы, но предпочитал, чтобы они зависели от него. Я быстро узнал, что у многих из этих встревоженных душ были семьи, хотя рабам и запрещено жениться.

Они настаивали на том, чтобы я даровал им свободу, а также свободу их жёнам и детям. Некоторые из них принадлежали отцу, так что их судьбы можно было бы распутать и упорядочить, если бы я этого хотел. Но другие принадлежали соседям, так что это был полный бардак. Другие владельцы не одобрили бы моих попыток придумать сказочные решения для их служанок и башмачников.

Рабов также беспокоило, где они окажутся в конечном итоге. Они понимали, что виллу, возможно, вскоре придётся продать. Их, возможно, ждёт невольничий рынок, где их ждёт весьма неопределённое будущее.

Пока мы смущенно топтались вокруг, к нашему удивлению, одна из женщин спросила: «Хотите увидеть его сейчас?»

Я чуть не сказал: «Должен ли я это сделать?», но это было бы нечестием.

Не будь таким, мой мальчик. Разве это слишком, чтобы проявить уважение к твоему бедному старому отец? . . .

В комнате стоял вольноотпущенник. Из дверного проёма на меня пахнуло благоуханием: кассия и мирра, традиционные погребальные благовония, дорогие. Кто это разрешил? Я помедлил на пороге, а затем вошёл.

Я видел множество трупов. Это была работа. Это был долг. Я предпочитал другое.

Не нужно гадать о личности. На довольно изысканном диване в этой полутемной комнате, выходящей в тихий коридор, лежал мой покойный родитель: Марк Дидий Фавоний, также известный как Гемин, потомок древнего рода сомнительных авентинских плебеев и почитаемый среди дельцов, мошенников и аферистов Септы Юлия.

Его омыли и помазали, одели в вышитую тунику и тогу, возложили венок; глаза почтительно закрыли руками, а на шею надели нелепую цветочную гирлянду. Его гематитовый перстень-печатка, другое золотое кольцо с головой императора и ключ от банковской ячейки в Септе лежали на небольшом бронзовом блюде, подчёркивая, что все эти житейские атрибуты ему больше не нужны. Лежа на спине, аккуратно разложенный на двух матрасах, этот болтливый и общительный человек, теперь уже вечно молчаливый, казался худее, но, по сути, таким же, каким я видел его на прошлой неделе у нас дома.

Неопрятные седые кудри предсказывали, какими будут мои собственные через десять лет. Жизнь, проведенная за приятными трапезами и делами за бокалами вина, отражалась на его внушительном животе. Тем не менее, он был невысоким, крепкого телосложения, привыкшим перетаскивать тяжелую мебель и мраморные артефакты. Его волосатые руки и ноги были мускулистыми. В Риме он часто ходил пешком, хотя мог позволить себе носилки.

Этот неподвижный труп не был моим отцом. Исчезли черты, которые делали его таким: блестящие, лукавые глаза; хриплые, замысловатые шутки; бесконечная страсть к барменшам; способность делать деньги из ничего; те вспышки щедрости, которые всегда приводили к мольбам об ответных услугах и ласке. Навсегда исчезло то, что моя мать называла его хрустальной улыбкой. Никто не мог бы с большей уверенностью заключить сделку. Никто не получал такого удовольствия от заключения сделки.

Я ненавидела его присутствие в своей жизни, но теперь вдруг не могу представить себе жизни без него.

Я вышла из комнаты, чувствуя тошноту.