«Не сходи с пути», — предупредил Джастинус своего ясноглазого денщика. «Если застрянешь в глубокой воронке, я тебя не вытащу, а то вдруг на поверхность выплывет какой-нибудь сумасшедший дух». Ну, и кто тут проявил слишком много воображения?

У всех нас мурашки по коже. Долгие периоды молчания окутывали нас. Бодрящий эффект свежего воздуха обернулся солнечным ослеплением и ожогом кожи. Глаза пересохли. Мы начали чесаться, но когда мы шлепали воображаемых насекомых, их там не было.

Что-то в диких местах пробуждает страдания. Меня начали мучить горести и чувство вины, которые, как мне казалось, я оставил в Риме. Теперь, когда я справился с бесконечными делами в поместье Па, мой мозг нашёл место для исцеления – что он и делал со всей возможной злобой, вновь переживая моменты страданий. Снова и снова я переживал тот долгий день родов Елены и то, как мы потеряли нашего маленького сына; снова и снова я мечтал о том, что снова нахожусь на вилле отца, а толпа его рабов сообщает мне о его отъезде.

Избегая остальных, я сидел в тележке, размышляя о жизни и смерти. В основном о смерти.

Когда было уже слишком поздно возвращаться в Сатрикум в тот же день, и пока мы все пытались избежать неприятной темы о необходимости ночевать под открытым небом на этой промокшей земле, мы наткнулись на нечто.

Мы шли по местами приподнятой тропинке сквозь кустарник высотой по плечо. Изредка просеки расширялись неровными полосами. Кто-то же должен был пользоваться этим маршрутом. В одном месте там, где тропинка просела, даже установили плетёные плетни, хотя сами плетни тоже наполовину ушли под воду.

Внезапно мы вышли на более просторное пространство. Из земли среди грибкового мусора, определённо человеческого происхождения, росла покосившаяся куча мусора. Она выглядела заброшенной. Походила на тот разнесённый ветром мусор, что скапливается у кустов в лесу. Хотя нет. Кто-то аккуратно собрал это.

В центре всего этого хаоса стояла покосившаяся хижина, которая, судя по всему, была крытой и жилой.

«Вот оно, ребята!» — заявил Ректус, как будто он сознательно подвел нас к этому месту.

«Ох, мне это не нравится!» — проворковал Лентулл, словно слушая историю о привидениях у зимнего костра.

Мы стояли и смотрели. Бык Нерон опустил голову и рылся в зарослях тростника. Его хвост бешено дергался, словно его мучили мухи. Мы слишком устали и пали духом, чтобы сразу же двинуться к хижине. Если бы блуждающий огонёк вылетел в клубах тумана и крикнул «Бу!», мы бы послушно поджали хвосты.

Один конец здания выглядел сплющенным и низко опустился, словно его вот-вот поглотит болото. Это был навес, прислониться к которому было не к чему. Время от времени, на протяжении десятилетий, предпринимались попытки заделать гнилые части. Словно трофеи, висели металлические предметы, возможно, украденные с чужих портиков или снятые со стоящих автомобилей в базарный день: торец черепицы с головой Медузы, металлический молоток, затвердевший от собственной яри-медянки, половина гигантской каменной мельницы для муки пекаря.

Вокруг хижины громоздились груды старых стройматериалов, огромные контейнеры из-под еды, из которых сочились прогорклые отходы, колёса телег, обломки доспехов и разобранное рыболовное снаряжение. Стол стонал под грудой деталей машин – ржавых обломков шкивов, кранов и плугов – уродливых металлических конструкций, назначение которых давно забыто и которые никогда не найдут и не найдут нового применения. Всё это выглядело убого. Большинство шатающихся людей отвергли бы это.

Между тем, что, должно быть, было дверью, и заколоченным окном лежал ряд тяжёлых копий и дротиков. Они были грубее армейских, отвратительные предметы, созданные для устрашения. Никто в Риме не мог выставить перед своим домом такой отвратительный арсенал; приличные люди просто имели фонарь, который забывали зажигать почти каждый вечер, и плитку с надписью cave canem, которая служила дешёвым сторожевым псом. Оружие было запрещено в городе. В сельской местности было позволено всё. Здесь, в дикой природе, охотничий предлог позволял любому мелкому персонажу, желающему выглядеть большим, украсить свой дом этим слишком очевидным оружием. Это не означало, что он мог им правильно пользоваться, хотя даже дилетант, орудовавший одним из этих свирепых зверей, был способен причинить вред.

Петроний Лонг залез в повозку, запряженную волами, и тихо пристегнул меч.

Я бы последовал его примеру, но тут в полуразрушенном жилище появился мужчина. Над тремя покосившимися деревянными ступенями с гнилыми ступенями находилась двустворчатая дверь, похожая на хлев. Неожиданно он выглянул наружу. Возможно, он услышал, как мы приближаемся. Очевидно, теперь он нас увидел.