Я повернулась и обнаружила, что Себастьян наблюдает за мной, чуть склонив голову и вскинув бровь.

— Что? — спросила я.

— Ты улыбалась этим детям, — заметил он. — Но не своей отрепетированной улыбкой. А настоящей.

— Они забавные, — я перевела взгляд на малышню. — Нет, их родителям наверняка не до смеха от этой беготни, но со стороны это мило. Они такие непосредственные. Просят то, чего хотят, совершенно не думая о том, что скажут другие.

— Тебе нравятся дети? — с легким недоверием переспросил Себастьян.

— Да, нравятся, — честно ответила я.

И тут в голове снова всплыли наставления матери.

— Хотя, наверное, мать из меня получилась бы паршивая, — спешно добавила я. Внутри удушливой волной накатила вина – будто я против своей воли продолжала следовать маминой указке.

— Никогда бы не подумал, что ты из тех, кто любит детей.

— А я бы никогда не подумала, что ты из тех, кто зачитывается «The Fair Originals».

В глазах Себастьяна блеснули озорные искры.

— И то верно.

От его улыбки тугой узел напряжения в животе наконец ослаб. Кажется, тучи, сгустившиеся в кофейне, начали рассеиваться, и мне стало чуточку легче дышать.

Воодушевленная нашим маленьким перемирием, я жестом указала на живописный уголок с тыквами, давая понять, что пора делать кадры. Себастьян пошел следом и даже помог мне настроить камеру – чего обычно за ним не замечалось. Потребовалось немалое терпение, чтобы поймать момент, когда в кадр не лезут посторонние, но мы справились.

Я сделала несколько снимков с помощью крошечного пультика, спрятанного в ладони. Себастьян положил руки мне на бедра и наклонился совсем близко – как он делал всегда для фото, хотя обычно это сопровождалось дикой неловкостью.

Но сейчас его ладони были теплыми, а тело находилось так близко.

Если не считать тех редких случаев, когда мы спали вместе, мы с Себастьяном в буквальном смысле прикасались друг к другу только на камеру, и исключительно ради игры. Это означало, что каждое прикосновение должно было выглядеть красивым, а не ощущаться таковым.

Но сейчас все ощущалось иначе. Он был напряжен, и моему телу неожиданно нравилось чувствовать прикосновение его груди к моей.

Я едва не забыла нажать на кнопку пульта на штативе.

Когда мы подались навстречу друг другу для постановочного романтичного поцелуя, он отозвался во мне совсем не так, как раньше. Его губы накрыли мои, и от тепла его тела на прохладном осеннем воздухе по моей коже побежали мурашки.

Мне хотелось большего.

Но нам нужно было делать кадры. Мы отсняли целую кучу в самых разных позах. По опыту я знала, что снимок, где Себастьян уткнулся лбом в мой лоб, и тот, где мы целуемся, соберут больше всего лайков.

Все тело гудело от сладкой истомы, и мысли были только о нем, о его близости. Мозг услужливо подкидывал картинки того, как его руки скользят по мне, и того наслаждения, которое обычно за этим следовало.

— Ну все, — выдохнула я. — Мы закончили. У меня есть все необходимые кадры.

Себастьян кивнул и убрал руки в карманы. Когда он отступил на шаг, я ощутила укол разочарования.

— Готова ехать? — спросил он.

Я прикусила губу. Несмотря на жар, разлившийся внутри от его прикосновений, возвращаться в наш дом и снова разбредаться по разным этажам мне совсем не хотелось. Мне хотелось попробовать уличную еду из фудтраков, послушать музыку. Хотелось почувствовать, что я здесь, потому что сама этого хочу, а не потому, что меня заставили.

— Эм, да ты едь, если хочешь, — произнесла я. — А я потом на Uber доберусь.

— Почему?

— Да тут, похоже, весело, — ответила я. — Но ты-то приехал только ради фоток, так что я не против, если хочешь поработать дома.

— Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Нет, — честно сказала я. — Но я собираюсь попробовать еду в каждом фудтраке и погулять. Это надолго. Можешь присоединиться, но не уверена, что тебе такое по душе.

Он минуту молча разглядывал меня, задумчиво нахмурившись. Часть меня умоляла его остаться – хотелось проверить, продержится ли дольше этот пьянящий восторг от его присутствия. Впервые за долгое время я получала удовольствие не только от его вида, но и от его общества. С другой стороны, если он уйдет, я хотя бы остыну и не опозорюсь, набросившись на собственного мужа.

Посверлив меня взглядом еще мгновение, он оглядел сады, будто только сейчас по-настоящему их заметил.

— Может… может, я и останусь. Но давай сначала отнесем камеру в машину? — попросил он. — Я больше не хочу ею пользоваться.

Я энергично закивала:

— Да, пожалуйста! Эта штука неподъемная.

Оставив камеру, мы оба словно сбросили тяжелый груз. Мы больше не были супружеской парой, пришедшей ради фотографий, – мы были просто двумя людьми, которые проводили время вместе.