— Дорогие, — закончила за него тетка. — Знаю. Потому и смотрю, за что плачу. За сухую березу я бы заплатила как за сухую березу. За осину с водой и воздухом плачу как за осину с водой и воздухом. Да и за елку скинуть бы надо.

— Ладно, — мрачно сказал возчик. — Скину гривенник.

— Гривенник, — ласково повторила тетка. — Савка, ты меня растрогал. Я сейчас заплачу, чтобы слезы на твоих мокрых поленьях понамерзли и твоя четверть снова полусаженью стала.

— Анисья Ильинична…

— Полсажени березы ты мне обещал? Полсажени. За полтора отруба. А привез что? Осину, елку, снег и воздух между поленьями. За такое не гривенник скидывают, а четвертак. И пятак мальчишкам за перекладку.

— Четвертак?! — Возчик даже шапку поправил. — Да вы меня без штанов пустите!

— С такими дровами тебя и в штанах честный человек не признает. Четвертак долой и пятак за работу.

— Пятак-то за что!

— За науку. Будешь знать, как в порядочный дом хлам везти.

— Да я ж вам не хлам…

— Тогда мерим, — сказала тетка. — Нюрка, принеси из моей комнаты из корзины с рукоделием мерную…

— Ладно уж, скину, — быстро сказал Савка.

— Четвертак и пятак за перекладку, — уточнила тетка.

— Да чтоб у меня руки отсохли еще раз к вам во двор завернуть, — пробормотал он.

— Не отсохнут, — утешила тетка. — Жадность не даст. Четвертак и пятак?

— Четвертак и пятак, — выдавил он.

Луша спрыгнула с воза словно сочла выяснение отношений оконченным, и гордо удалилась к крыльцу. В хвосте у нее торчала еловая иголка.

Тетка наконец заметила меня и всплеснула руками.

— Дашка! Ты чего у ворот стоишь, столб ледяной изображаешь? В дом, немедленно! Глянь только, на кого ты похожа — нос красный, щеки красные, еще застудишься. Девки, а вы чего стоите! Барыню встречайте! Чая ей налейте, да погорячее.

Скрипнула форточка, закрываясь.

— Вижу, вы тут без меня заскучать не успели, — сказала я, проходя во двор.

— Да тут захочешь, а не соскучишься с некоторыми, — проворчала тетка. — Глаз да глаз, отвернешься, а вместо дров дым с водой привезут, и тот сырой.

Савка сделал вид, что не слышит.

Я сдвинулась с места не сразу. Мысль, отброшенная накануне, снова подняла голову. В этот раз я не стала ее прогонять.

Мальчишки с радостным гиканьем кинулись перекладывать дрова. Жаль, с императорским манифестом нельзя поторговаться так же — с поленом в руках для наглядности.

— Дашка! — рявкнула тетка уже безо всякой нежности. — Я кому сказала — в дом!

Спорить я не стала. Во-первых, замерзла. Во-вторых, тетка в боевом состоянии могла, кажется, сторговаться даже с метелью, чтобы та мела на четвертак дешевле, а мне-то уж точно не поздоровится.

Я сняла шубку у себя в комнате, прошла на кухню. Тепло ударило в лицо так резко, что я на миг прикрыла глаза. Пахло хлебом и мясом. Парашка суетилась у печи. Нюрка прилипла к окну, выходящему во двор.

— Хватит глазеть, — сказала ей я. — Савка повержен, добьет его тетушка без свидетелей.

Нюрка прыснула.

— Как его барыня Анисья Ильинична, а!

Я села к столу, взяла чашку обеими руками и только тогда поняла, как сильно озябла. Пальцы ломило, в висках стучало. Морозный ветер действительно выдул часть ненужных мыслей, но, как выяснилось, освободившееся место тут же заняли новые. Ничуть не лучше прежних.

Парашка поставила передо мной блюдце с сухарями и еще одно — с патокой. Я взяла один сухарь, разломила его. Машинально начала собирать крошки со стола.

Дворянка Ветрова должна объявить двадцать тысяч капитала. Купчиха Григорьева…

Я отхлебнула чая и обожгла язык.

3.3

Тетка вошла в кухню, раскрасневшаяся и довольная.

— В другой раз подумает, какую дрянь сверху березой прикрывать! Слыхала, как я его? Учись, пока я жива.

— Такому полжизни учиться надо, — хмыкнула я.

— Ну а чего? Какие твои годы? Да и я помирать пока не собираюсь.

Я кивнула. Потом кивнула еще раз — самой себе.

— Садись, тетушка, попей со мной чая, а то одной скучно, — попросила я.

Глянула на девчонок — те понятливо испарились.

Тетка опустилась, кряхтя так удовлетворенно, словно перед ней не поставили чай, а положили лавровый венок. Я пододвинула к ней патоку и сухари. Тетка обмакнула один в чай. Посмотрела на сухарь, на меня и настороженно прищурилась.

— Ну? Что стряслось?

Я невольно усмехнулась.

— Почему сразу стряслось?

— Потому что, когда у тебя ничего не стряслось, ты или тесто месишь, или с постояльцем цапаешься, или еще какую дурь затеваешь. А когда наливаешь мне чай, но смотришь не на меня, а сквозь, будто в какие дали горние, значит, дело нехорошее.

Я покрутила чашку в руках. На поверхности чая дрогнуло мое отражение — бледное, усталое и совсем не похожее на женщину, которая знает, что делает.

— Я была у князя Северского, — сказала я.

— Знаю. И что? Прогнал он тебя?