— Я всю жизнь при чужом углу жила. У свекрухи. При батюшке твоем. Теперь при тебе. Все вроде хозяйничала: кому кашу варить, кому рубаху чинить, у кого долг выбить, где дешевле купить. А своего у меня что было? Сундук с тряпьем да право молчать, когда мужик сердится. А ты мне сейчас хочешь свое дать. С печатью. Со свидетельством. С правом перед купцами говорить: мое дело.

— Наше, — тихо сказала я.

Тетка усмехнулась.

— Вот в том-то и беда, Дашка. На бумаге будет наше. А в моей голове очень быстро станет мое. — Она вытерла пальцы о передник и вдруг резко поднялась, будто испугалась, что сказала слишком много. — Всё. Не гляди на меня так.

— Как?

— Будто я хорошая.

Я невольно хмыкнула.

— А ты не хорошая?

— Я умная, — отрезала тетка. — Сегодня. Завтра опять, может, дурой стану. Так что пользуйся, пока есть. Не возьму я твое, Дашка. Именно потому, что уж слишком хочется взять.

Она подлила свежего чая в мою чашку.

— Пей. Разговор этот забудь. И не вздумай киснуть. Раз один путь закрыт, другой искать будем. Не впервой.

Я обхватила горячую чашку ладонями.

Еще одно решение оказалось тупиком, но почему-то от сознания этого мне стало легче.

Глава 4

4.1

Несмотря ни на что, чай был хорош. Крепкий, душистый — совершенно не жаль денег, отданных за заварку. С медом было бы еще лучше, но меда в доме не осталось, и я пока не хотела зря нервировать тетку, покупая его. С сухариком тоже неплохо.

Пожалуй, не буду сегодня думать ни о будущем, ни о заботах. Займусь исключительно неотложными делами. Варежки, опять же, сами себя не свяжут — очень удобно считать неотложным то, чем хочется заниматься.

Разумеется, именно когда я окончательно решила, что остаток вечера проведу в относительном безделье, в дверь постучали. Дверь открылась почти сразу: из девичьей на первом этаже идти было недалеко. Еще через полминуты в дверь сунулась Нюрка.

— Барыня, там к вам. Посыльный с бумагой, говорит, только вам в руки, и чтобы вы расписаться изволили.

Тощий парнишка в подряснике достал из-под мышки засаленную тетрадку.

— Велено здесь расписаться.

Он раскрыл тетрадь и указал на последнюю строчку, где разборчивым почерком писаря было выведено: «Дарье Захаровне Ветровой вручена повестка из Комаринского духовного правления по брачному делу ее с Анатолием Васильевичем Ветровым студня двадцатого дня лета семь тысяч триста девятнадцатого года».

— Зайдите, — велела я, впуская парня в прихожую. — Чая горячего?

Невелика радость весь день бегать с бумажками по морозу, пусть хоть отдышится немного.

— Будьте добренька, милостивица, — шмыгнул он носом.

Я указала ему на табурет, служивший для переобувания. Окликнула девчонок — с чаем они обернулись быстро. Парень вручил мне конверт, запечатанный сургучом. Пока он пил чай, грея о кружку озябшие руки, я кое-как накарябала в тетради «Получила Дарья Ветрова».

Посыльный допил чай, проверив подпись, поклонился. Я дала ему медяшку; он снова поклонился и исчез за дверью.

Девчонки смотрели на конверт так, будто он мог укусить. Честно говоря, я бы не удивилась, если бы действительно смог — бумажки, доставленные под роспись, никогда не предвещают ничего хорошего.

Да и вообще, кроме манифеста и гильдейского капитала для полного счастья мне не хватало только повестки по брачному делу. Но до чего же быстро завертелись церковные колеса — недели не прошло!

Или их кто-то подмазал? Я прогнала эту мысль — Ветров, конечно, нажил врагов с его характером, но вряд ли кто-то бы стал тратить силы чтобы ему напакостить. Он и сам прекрасно справляется с этой задачей.

На печати красовались три языка пламени. Я сломала ее еще на лестнице, но в полутьме разобрать букв не смогла. Пришлось сперва добраться до спальни и подойти к окну. Заглянув в бумагу я выругалась — необходимость разбирать местные закорючки каждый раз бесила до скрежета зубовного. На самом деле бесили меня не закорючки, а собственная полуграмотность. Но закорючки были удобнее, и возразить не могли.

Буквы как назло оказались мелкими и скученными — сразу видно, не Громов переписывал.

Рутенская духовная консистория.

По прошению Дарьи Захаровны Ветровой

О расторжении брака ее с мужем ее Анатолием Васильевичем Ветровым.

Надлежит явиться студня двадцать первого дня…

Я моргнула. Перечитала еще раз — буквы не изменились. Мне надлежало явиться завтра. Через неделю после подачи прошения по делу, которое в норме полагалось рассматривать месяцами, а лучше годами, чтобы все участники успели проникнуться святостью брачного союза, а заодно и состариться.

В дверь постучали и тут же просунулась голова тетки.

— Что там за письмо, Дашка?

— Консистория, — сказала я. — По разводу.

— Уже? — охнула она.

— Уже. — я снова заглянула в текст. — Пишут: необходимо рассмотреть безотлагательно, дабы прежде наступления светлого праздника пресечь соблазн, возникший от поругания брачного союза.

— Ишь ты, как заворачивают, — пробормотала тетка. — Но помяни мое слово, Дашка, нечисто тут что-то. Суды что мирские, что церковные медленные как телега со старой лошаденкой. А тут рысаком понеслись!