Светать ещё не начинало, но темнота уже была другая. Не глухая, а какая-то жидкая, с сизым отливом над забором. Мороз держал крепко, градусов под тридцать, и после барака дышалось так, будто в грудь плеснули холодной воды.

Возчики всё ещё возились у пропиточного сарая.

Свои восемь даянов Го отрабатывал добросовестно. Мешки его артель выгружала со скоростью беременной черепахи, останавливаясь через каждые пять шагов поправить ношу. Со стороны – обычная неторопливая работа замёрзших людей.

Го стоял у крайних саней с керосинкой в руке. Я прямиком двинул к нему.

– Мы заканчиваем и уезжаем, – сказал китаец сразу.

– Уезжайте, – согласился я. – И спасибо за помощь.

Он поднял лампу, посмотрел мне в лицо своим единственным рабочим глазом. Дольше, чем требуется.

– Сунь сегодня остался без заработка, – произнёс старший обоза. – Потому что русский князь преследует свои цели. Только дело в том, что князю кусок хлеба не нужен. У него и мясо найдётся. А Суню без этого куска не прожить.

Го фыркнул мне в лицо, как норовистая лошадь, развернулся и пошёл к своим. Его возмущение было мне вполне понятно, а потому необидно.

Я прикинул, сколько мешков осталось на санях. Работы ещё минут на пятнадцать от силы. Значит, надо торопиться. Из ворот мы должны выехать всем скопом. Если первыми территорию покинет обоз, японцы сразу поймут – что-то не то, раз вместо девяти возчиков осталось восемь.

Сделать они, конечно, уже ничего не сделают. Но кипиш выйдет знатный. У охраны оружие приличное. А мои казаки – с кинжалами да парой винтовок. Кстати… куда делось остальное? Помнится, на разъезде у них какие-никакие, а винтовки были. Да и гранаты тоже имелись, это мне ещё Зверев рассказывал.

Я вернулся в барак и первым делом задал этот вопрос Никифорову. Тот ответил, мол, есаул забрал старые винтовки, чтобы заменить их на новые. Всё обещал, что японцы привезут.

– Видать, продал, зараза, – резюмировал урядник.

В общем-то, думаю, вывод был верный, с той лишь разницей, что Красильников сам верил – новое оружие вот-вот придёт.

В бараке тем временем начался форменный бардак, который плавно грозил перейти и на улицу.

Полсотни человек, которым велено собираться, – это, я вам скажу, то еще зрелище. Казаки начали сгребать весь свой скарб. Тюфяки, набитые прелым сеном. Жестяные кружки. Ведро без дужки. Драный полушубок, у которого рукав держался на честном слове и суровой нитке. Один притащил печную дверцу. Зачем – понятия не имею, мне кажется, он и сам не понял.

– Стоять, – рявкнул я через пять минут этого бедлама.

Семёновцы замерли, кто где был. Уставились на меня непонимающими взглядами.

– Господа, послушайте внимательно, – продолжил уже спокойнее. – Рухлядь оставьте здесь. Всю. Личное оружие, у кого какое есть, одежда что на вас – всё. Больше ничего не надо тащить. По прибытию на лесопилку мой управляющий составит список необходимого, согласует его с вашим урядником и всё купит.

Один из казаков, мужик лет сорока, тряхнул в воздухе облезлым тулупом и с обидой произнёс:

– Так добро же, ваше сиятельство. Полушубок вон справный.

Я обвёл взглядом белогвардейцев. Честно говоря, внутри что-то неприятно ёкнуло. Не хреново жизнь их потрепала за эти месяцы, если они ведут себя как бабки, которые не в силах расстаться с хламом. Ну ничего. Отмоем, почистим, вернём былую честь.

– Не полушубок это, а, простите за откровенность, дерьмо полное, – категорично высказался я. – На лесопилке вы получите новый. И потом, братцы, вы не думайте, что у нас много времени в запасе. По-хорошему минут десять, и нам надо покинуть японскую территорию. Поэтому шустро подпоясались, по коням и вперёд.

Мои слова подействовали отрезвляюще. Печную дверцу поставили обратно к стене. Тюфяки полетели на нары. Мужик с полушубком постоял ещё пару секунд, тяжело вздохнул и бросил своё сокровище поверх общей кучи. С таким лицом, будто родственника хоронил.

Народ принялся быстро приводить себя в порядок.

Тот, что ходил в бабьем пуховом платке поверх шинели, платок снял. Свернул вчетверо, сунул под нары и больше на него не посмотрел. Другой старательно разглаживал под ремнём складки, которых там сроду не водилось. Остальные, те, что были раздеты, шустро натянули шинели, бекеши и ватники. У кого что нашлось.

Минут через пять мы всей гурьбой вывалили во двор. Никифоров отдал приказ, и семёновцы организованно рванули к лошадям.

Обоз к этому времени уже закончил с разгрузкой и собирался уже покидать шпальный двор. Никифоров с грустью покосился на мешки, сваленные под навесом. Ему было жаль оставлять всё это здесь. Потом поймал мой строгий взгляд и всё понял.

Японцы возле ворот тоже заметно оживились. Они во все глаза смотрели на то, как суетятся вокруг лошадей белогвардейцы. Унтер вместе с солдатами категорически не понимали две вещи: что происходит и как на это реагировать. Их к такому не готовили.

До сегодняшнего дня семёновцы сидели тихо, что им теперь за вожжа под хвост попала – поди разбери.