Я почти спрашиваю, почему он не рассказал Выводку, где находится Харкер. Почему за все годы, прожитые в этом городе, ни разу не обменял эту информацию на что-нибудь ценное. Но чем больше времени я провожу рядом с ним, тем яснее начинаю понимать, что он за человек: похоже, своего дядю и Выводок он ненавидит почти так же сильно, как Старейшин и эту школу. Более того, если не считать мутных преступников и торговцев маком, кажется, он вообще предпочитает ни с кем не иметь дел, кроме База и Уорда.

Но прежде чем я успеваю оформить мысли в вопрос, Дикон кивает в сторону Софии и Питера, которые обгоняют нас, тихо хихикая над чем-то. Наверняка над Диконом.

— Из твоей кокетливой подружки с челкой вышла бы отличная мучительница в Подземном мире.

Я пытаюсь разобраться, что это вообще должно означать. Безуспешно.

— Не понимаю.

Дикон снова кивает в сторону Софии, которая смеется, пока Питер тихо говорит ей что-то прямо в ухо.

— Она знает, что он ее любит, но не отпускает его.

Он цокает языком.

— Ай-ай-ай. Какая плохая девочка.

Я сглатываю неприятный укол от его слов.

— Они просто друзья.

Дикон демонстративно вздыхает.

— Ну конечно. А я Папа Римский. Хотя… — уголки его глаз собираются в морщинки, — забавная история на эту тему…

От очередной диконовской истории меня спасает звонок телефона у него в кармане. Он достает его, смотрит, кто звонит, и отвечает:

— Как дела, детка?

От этого обращения в животе что-то неприятно скручивается. Я вскидываю брови, глядя на Дикона.

Детка? Серьезно?

Его лицо сначала искажается в недоумении, пока он не понимает, что именно я подумала, а потом на нем появляется веселье.

— Уорд, — беззвучно произносит он. — Очевидно.

— Да ничего особенного, — говорит он Уорду в трубку. — Нянчусь со всеми этими пиздюками.

Я ухожу прочь, сердито топая по снегу, пока не добираюсь до друзей, остановившихся перед домиком смотрителя. В отличие от профессорских коттеджей — в каждом по две спальни и одной ванной, некоторые увиты плющом, над уютными каменными крылечками других низко висят старинные фонари, — этот больше похож на бревенчатую хижину. Четыре стены, два окна, одна труба, из которой в ранний вечерний воздух валит густой горячий дым.

Первым вперед, как ни странно, выходит Питер и уже почти стучит костяшками в дверь, когда Дикон перехватывает его запястье прежде, чем рука успевает коснуться дерева.

Мое тело напрягается, готовое к драке, София делает угрожающий шаг вперед, но Дикон не пытается причинить Питеру вред. Он лишь смотрит на каждого из нас и говорит:

— Что бы ни спросил ваш колдун, никто ничего не говорит о том, кто я такой. Ясно?

— Конечно, — огрызаюсь я. — Отпусти его.

Он выпускает руку Питера, и я наблюдаю, как тот растирает запястье, возвращая кровообращение.

— Я серьезно, — говорит мне Дикон.

И напряжение в его глазах это подтверждает.

— Иначе сегодня вечером из этого домика выйду только я.

Но у меня нет ни малейшего желания, чтобы Цитадель — или, если уж на то пошло, Фиона — узнала, что я тайком привела в кампус демона-криминального босса.

— Ага, я тебя услышала.

Дверь открывается раньше, чем кто-либо из нас успевает постучать.

— Добрый вечер, — хрипит голос. — Все в порядке?

Повисает тишина. Что-то лишило Софию дара речи. Из-за широкой спины Эллиота я толком не вижу, что находится внутри хижины, но замечаю руку Питера на пояснице Софии — успокаивающий жест.

— Добрый вечер, сэр. Мы хотели задать вам несколько вопросов для работы, которую пишем. Можно войти?

Смотритель что-то бормочет о том, что «вся эта орава может не поместиться», но все равно впускает нас. Дикону приходится согнуться едва ли не пополам, чтобы протиснуться внутрь.

Тепло хижины становится приятным спасением от холода, который снаружи уже успел пробраться мне до костей. В камине перед единственным потертым диваном уютно потрескивает огонь. Но я вижу лишь то, что вся комната утопает в зелени. Гибискус, инжирные деревья, всевозможные травы… Горшки с растениями свисают с потолка, некоторые покрытые листьями побеги почти касаются пола, и ни на одном листе нет следа ботинка — каждый день хозяин аккуратно обходит их все. Вся хижина пахнет хлорофиллом и пряностью недавно сожженных ритуальных трав. Напоминает коттедж Дрисколла, когда тот еще был деканом. Колдуны и ведьмы обожают свои растения.

Когда Питер отходит в сторону, освобождая место для нас с Диконом, я наконец, как следует рассматриваю смотрителя. Похоже, история, которую рассказал нам Питер, была правдой. Его лицо чудовищно изуродовано огнем: такая пятнистая, обожженная плоть, сгоревшие нос и ухо могут быть следствием только встречи с драконом.

Единственное, чего не тронул огонь, — глаза смотрителя. Добрые карие глаза. Знающие. Наблюдательные.

— Сэр, — начинает Питер, — это прозвучит…

— Мы пришли узнать о растениях, — перебиваю я. — Для презентации по травоведению в нашем курсе о ликантропии.

София и Эллиот бросают на меня озадаченные взгляды, но Питер тут же подхватывает: