Он учил словарь.

Тот самый, которым прадед подпирал дверь: кайракско-вирланский, составленный неизвестно кем и неизвестно когда, на восемьдесят страниц, с чернилами, выцветшими до бурого.

Я застал его за этим ночью: дракон лежал на столе в кабинете, придерживая лапой страницу, и смотрел в неё, не двигаясь.

— Ксаверий, ты же знаешь их язык.

Я знаю их язык двадцатилетней давности, — не согласился он, не поднимая головы. — Реннел, я последний раз говорил на нём в семьдесят девятом. Языки меняются.

— За двадцать лет?

За двадцать лет — не сильно, — уточнил Кеша. — Но я иду туда переводчиком, и если я ошибусь в одном слове при разговоре о море, ты потом будешь лечить не то и не тем.

Он перевернул страницу когтем.

И, Реннел, есть вторая причина, и она хуже.

— И какая же вторая?

Этот словарь составлял человек, который был там, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Смотри, как он устроен: сперва еда, потом скот, потом болезни, потом счёт и мера. Так составляют не учёные. Так составляет тот, кто там жил и торговал.

— И что это значит?

Что до нас туда ходили не только за солью, — уточнил дракон. — И что я двести лет держал этот словарь за подпорку.

* * *

Шли вчетвером: я, Гуш, Илария и Кеша в мешке.

Пим остался, и в этот раз без скандала.

Он пришёл ко мне накануне вечером с журналом и с очень взрослым лицом.

— Господин Тобиас, я всё понял.

— И что же ты понял?

— Что если уйдут все, кто разбирается в делах урочища, то не останется никого, кто бы мог за ним приглядывать, — доложил он. — Я даже это записал.

Я взял у него журнал и прочёл запись.

Она была на две строки и заканчивалась подписью: «Наблюдатель Пим».

— Пим, слушай распоряжение.

— Слушаю, господин Тобиас.

— Ты за сорок суток остаёшься за старшего по зверю, — произнес я. — Бернат за старшего по хозяйству, Мавра за старшего надо всеми, включая Берната. Ты понял разницу?

— Понял. Я по зверю.

— И если что-то пойдёт не так, — договорил я. — Ты пишешь Кричу. Не Мареку. Кричу.

— А почему именно Кричу?

— Потому что он единственный, кто ответит на письмо от четырнадцатилетнего.

* * *

Тегиша оставили.

Это было отдельным разговором, и он вышел тяжелее, чем я думал.

Он к тому времени встал — на костыле, который выстругал Бернат, и в первый же день попытался колоть дрова одной рукой. Мавра отобрала топор молча, а потом объяснила ему через дракона, и объяснение заняло минут пять.

— Ксаверий, спроси, чего он хочет.

Он хочет идти с вами.

— Ксаверий, он же не дойдёт.

Я ему это сказал. Он ответил, что дошёл сюда.

Я посмотрел на Тегиша.

Он стоял, опершись на костыль, и лицо у него было не упрямое, а виноватое, и вот это оказалось хуже упрямства.

— Ксаверий, спроси, что он скажет своим, если вернётся без нас.

Дракон спросил.

Тегиш ответил коротко и опустил голову.

Он говорит, что его не спросят, — перевёл Кеша. — Он говорит, что человека, который ушёл за помощью и вернулся ни с чем, у них не спрашивают ни о чём.

Я подумал.

— Тогда так, — распорядился я. — Скажи ему, что он не вернётся ни с чем. Он вернётся весной, вместе с нами, и приведёт нас обратно. И скажи, что до весны он у меня на службе, за жалованье, как все.

Кеша перевёл.

Тегиш поднял голову и что-то спросил.

Он спрашивает, какая работа.

— Учить нас говорить, — отозвался я. — Меня, Иларию и Пима. Каждый день, по два часа. Ксаверий не всегда будет рядом.

Дракон помолчал.

Реннел,— заметил он. — Это, между прочим, разумно и без всякой доброты.

— Одно другому не мешает.

Это, — определил Ксаверий Аргентум Третий. — Фраза твоей домоправительницы, и ты произнёс её с интонацией Мавры. Я начинаю беспокоиться.

* * *

Мавра провожала нас на прогалине.

Она стояла в шали поверх тулупа, в снегу, и держала в руках узелок, который сунула мне в последний момент.

— Мавра, у меня провизия.

— Это соль, — распорядилась она. — Не спорь.

— У них там соль. Это их соль.

— А это моя, — отрезала Мавра. — Пусть будет.

Я взял.

— И вот что, мальчик мой, — она подтянула меня за отворот тулупа, как год назад. — Ты в прошлый раз сказал «постараюсь».

— Так и сказал, помню.

— Скажи мне это ещё раз.

— Постараюсь, — выговорил я.

— Вот, — одобрила Мавра и выпустила отворот. — Иди.

* * *

За два дня до выхода Тегиш дал нам первый урок.

Он усадил меня, Иларию и Пима на лавку в кухне, взял со стола солонку и произнёс слово.

Потом посмотрел на нас и стал ждать.

— Ксаверий, что он сказал?

Ничего он не сказал, — отозвался Кеша с печи. — Он назвал соль. И он ждёт, чтобы вы повторили.

— Так пусть объяснит.