* * *

Илария работала два часа сорок минут.

Правая кисть — четыре пальца. Она снимала их по одному, и после каждого просила Гуша переложить руку, и Гуш перекладывал так осторожно, что я всякий раз забывал, что он может переломить оглоблю.

Стопу она в ту ночь не тронула.

— Илария, вы говорили — стопу.

— Я говорила «не знаю», — уточнила она, не поднимая головы. — Тобиас, у него пульс сто двадцать. Если я сейчас возьмусь за стопу, он у меня умрёт на столе от того, что я слишком много захотела за один раз.

— А если она пойдёт дальше?

— Тогда я возьмусь за неё через три дня, — отозвалась Илария. — И у него будет три дня, чтобы набраться сил, а у меня — чтобы посмотреть, как идёт граница.

Она посмотрела на меня поверх повязки.

— Тобиас, это не осторожность. Это расчёт. Мёртвое никуда не денется, а живое можно потерять.

Стопу она сняла на пятый день. Треть, как и говорила.

* * *

Про то, как Тегиш это перенёс, я скажу коротко, потому что подробно не смогу.

Он не кричал.

Он молчал два часа сорок минут, и когда Илария закончила и отошла, он что-то произнёс, и Кеша, стоявший всё это время на подоконнике, перевёл, не дожидаясь просьбы.

Он благодарит, — доложил дракон. — И спрашивает, будет ли он мочь держать повод.

— Ксаверий, скажи: будет.

Ты уверен?

— Скажи, что будет, — повторил я. — Ксаверий, у него на левой все пальцы. Повод держат левой.

Дракон перевёл.

Тегиш закрыл глаза, и я подумал, что он потерял сознание, а Илария посмотрела и сказала, что он просто заснул.

* * *

Мавра в ту ночь легла в четыре и встала в шесть.

Я застал её на кухне, за отскабливанием стола, и стол был уже чистый.

— Мавра, иди спать.

— Мне тесто ставить.

— Мавра, ты вторые сутки на ногах.

— Мальчик мой, — не приняла она, не оборачиваясь. — Я этот стол сорок восемь лет знаю. Я на нём тесто мешу. Если я его сейчас не отскоблю до дерева, я на нём больше месить не смогу, и придётся новый покупать.

Она домыла и добавила:

— А новый стоит два золотых.

* * *

Тегиш пришёл в себя на вторые сутки и первым делом попытался встать.

Мавра усадила его обратно одним движением — тем самым, каким сажала Пима после обморока, после чего накрыла одеялом до подбородка.

— Лежи, — распорядилась она.

Он посмотрел на неё.

Потом что-то произнёс, коротко, и Кеша с печи перевёл, не дожидаясь просьбы.

Он спрашивает, сколько должен за постой.

— Ксаверий, скажи, что нисколько.

Реннел, я тебя предупреждал про это слово.

— Тогда скажи, что за постой платит Кайрак, — исправился я. — И что счёт будет предъявлен весной.

Дракон перевёл.

Тегиш выслушал, кивнул и закрыл глаза, и по тому, как разгладилось у него лицо, я понял, что впервые за пять суток он позволил себе немного отдохнуть.

* * *

Говорить он смог только на четвёртый день.

Я сел у лежанки, Кеша устроился на табурете рядом — с полу ему было плохо видно лица, и мы просидели три часа.

Складывалось скверно.

Первое. Мор начался у скота в конце сентября. Верблюды. У Кайрака их сорок с чем-то на всё кочевье, и это не мясо и не молоко, а тягло: соль от разливов до перевала возят только они.

Второе. К ноябрю пало девятнадцать. К декабрю — двадцать шесть.

Третье. В ноябре слегли первые люди.

— Ксаверий, спроси, как это выглядит у людей.

Кеша спросил. Тегиш ответил длинно, и дракон переводил кусками, останавливаясь и переспрашивая.

Жар, — перевёл он. — Слабость. Через несколько дней проходит. Потом возвращается. Потом снова проходит.

— Кто-нибудь умер?

Трое стариков.

Я записывал.

— Спроси, сколько дней от жара до жара.

Тегиш подумал очень долго и показал на пальцах.

Он говорит, у всех по-разному, — перевёл Кеша. — От пяти до девяти.

Я отложил перо.

* * *

— Илария, послушайте меня.

Она сидела в углу и слушала всё это, не вмешиваясь.

— Слушаю вас внимательно.

— Волнообразная лихорадка с интервалом от пяти до девяти суток, — доложил я. — Началось у скота, через полтора месяца перешло на людей. У людей течёт легче.

Илария выпрямилась.

— От скота к человеку, — уточнила она.

— От скота к человеку.

— Тобиас, я знаю такое у нас, — заговорила она медленно. — У коров бывает. Мы это зовём молочной трясцой. Она даёт выкидыш у стельных и волновой жар у доярок.

— И как оно лечится?

— Никак, — отозвалась Илария. — Она проходит сама у половины, и не проходит у половины.

— А как останавливается?

Она посмотрела на меня.

— Забоем, — выговорила она. — Тобиас, у нас это останавливают только забоем всего стада и выжиганием стойла.

* * *

Я сидел с этой фразой минут пять.