Она нисколько не смутилась, подошла, сложила бумаги и сунула их в сумку. Щелкнула застежка. Может, забрав, что хотела, сейчас уйдет?

Я зашла на кухню. Сердце защемило тоской: совсем недавно мама хлопотала с чаем и предлагала мне овощное рагу и постный паштет. Наверное, он до сих пор стоит в баночке в холодильнике.

– Ты за вещами, что ли? – спросила Илона, появляясь в проеме.

Разговаривала она так, будто ничего не произошло. И это обескураживало. Как будто мне всё приснилось или я сошла с ума и черти что нафантазировала. Я молча потянула квитанцию, пришпиленную к холодильнику магнитом. Надо будет оплатить.

Открыв шкафчик под мойкой, перекрыла воду. То же самое проделала и с газом. Илона равнодушно следила за моими манипуляциями. Ничего не говорила, но и не уходила.

Незримое присутствие мамы в родных стенах не давало покоя. В памяти всплыло, как она прямо здесь сообщила мне о том, что решила завещать квартиру Илоне.

– Ты, Мария, не сердись. И пойми меня. У тебя есть муж, дом, свой угол. А Илоночка на птичьих правах в Москве. Виданое ли дело, чтоб банк распоряжался твоим имуществом? Вот что придумали! Поэтому я отпишу квартиру ей.

Мама поджала губы и сильнее прижала к груди скрещенные руки. Словно приготовилась защищаться. Но я не собиралась с ней спорить. Моя доля давно через дарственную была отдана маме. С Илоной они тоже что-то решали. Я не вникала и никогда не рассчитывала что-то урвать. Зачем расстраивать маму?

И потом, она была права – у меня были дом, муж, дочка. Всё стабильно и предсказуемо. И я еще не знала, что мой дом давно подмывают грунтовые воды. И скоро он исчезнет вместе со мной с земли.

Илона не уходила. Что-то ее беспокоило, и она никак не могла найти предлог, чтобы об этом заговорить. Наконец, она вздохнула и выдала:

– Я понимаю твои чувства, Маша. И Аню мне тоже жаль. Но Костя не хотел…

И тут я взорвалась. Взмахнула руками, будто хотела схватиться за голову.

– Что ты можешь знать о чувствах?!

Илона попятилась, но вдруг цепко на меня взглянула и, вынув из заднего кармана телефон, сжала его в ладони. Меня же было не унять.

–Что ты знаешь о чувствах матери, когда она остается с больным ребенком? Когда мать в отчаянии. Когда она кричит в пустоту: за что? Или вымотанная плачет: как мне всё надоело, как я устала. Когда приходится прятать от всех ненависть к ребенку. Только говорить об этом нельзя. А она хочет закричать на весь мир: я не могу, я не хочу, пусть это делает кто-то другой. Когда на улице и в поликлинике отводят глаза или наоборот разглядывают. И тихо шепчут за спиной: какой уродец, зачем он вообще родился? Почему я? – кричит она молча. Почему я должна возюкать в его рту ложкой, чтобы вызвать звуки, подтирать слюни и слушать истерики? Он же, как думают многие, уже никогда ничего не сможет. Он бесперспективен, он овощ,- скажет кто-то. А она вытирает слезы и продолжает. Потому что, - тут мой голос сорвался,- у нее есть сердце и безграничная любовь.

Илона подняла на меня глаза, в них читалось лишь одно: закончила? Телефон она по-прежнему удерживала в руке. Покачивала его в ладони, словно игралась. В черном экране отражались лампы люстры.

– Да кому я это объясняю… - осеклась я.

Навалились усталость и опустошение. Я протиснулась мимо Илоны и вышла в прихожую. Больше я сюда не приду. Ни на девять дней, ни на сорок.

В три часа ночи, не выдержав пытки бессонницей, встала и забрала со стола ноутбук. Включу лекции, которые давным-давно скачала, но руки не доходили послушать.

Компьютер тихо загудел и вывел на заставку фотографию Ани в балетной пачке. Это в прошлом году, на городском хореографическом фестивале. Анюта выиграла гран-при и получила денежный приз, часть которого попросила перечислить в приют для собак и кошек.

Мне она купила сережки в виде красного перчика, а Косте кружку. Как же мы ею гордились.

Господи, - сжала я пальцами переносицу, - скоро ее выпишут. Что я ей скажу? Как? Как сообщить десятилетнему ребенку, что у нее больше нет бабушки, тети, а мы с папой разводимся? Это и в обычное время нелегко, а после серьезной травмы и больницы, вообще неизвестно чем может обернуться.

От мысли, что я могу потерять еще и Аню, меня прошиб липкий пот. Чтобы успокоиться, я решила пересмотреть ее фотографии. Мы перекидывали их в ноут со своих телефонов и в конце года обязательно садились под елку и с хохотом пересматривали. Общий аккаунт, общие интересы, у нас было много общего и неделимого.

А помнишь, а помнишь… - то и дело перебивали мы друг друга. Красные колпаки на голове, обязательно теплые носки со снежинками и какой-нибудь самодельный лимонад в кружках.

Я щелкала папку за папкой, открывала фотографии, улыбалась, вытирая слезы, иногда смеялась. Отматывая назад время, память уносила меня всё дальше и дальше в прошлое. Счастливое и беззаботное.