Блэр перелезла через забор. Даже не пошла к калитке. Ловко подтянулась и перекинула ногу, будто ей все еще шестнадцать. Я спешился и возился с поводьями, дожидаясь ее.

Она притормозила, всматриваясь мне в лицо, когда подошла, но я лишь улыбнулся и пошел вперед.

Ее рука задела мою, когда она поравнялась со мной, и жар от ее пальцев ударил прямо в пах. Я так сжал челюсть, что заболели зубы, сдерживая желание прижать ее к ближайшему столбу. Еще шаг и я снова уловлю ее запах, от которого полночь напролет сходил с ума. Но Джун все еще стояла в поле, и ее понимающий взгляд прожигал нам спины, даже если она делала вид, что смотрит в другую сторону.

Мы шли рядом по тропинке к амбару. Она шагала быстро, почти сердито, будто пыталась убежать от того, что гналось за ней. Я держал руки при себе, хотя все во мне кричало — дотронься до нее.

Амбар был примерно в ста метрах на холме, но путь показался вдвое длиннее, каждый шаг натянут до предела тем, что осталось между нами недосказанным со вчерашней ночи. Мы молчали почти до самых дверей, и эта тишина была тяжелой от слов, которые мы не произносили.

Я привязал коня, открыл дверь, и наружу выкатился теплый, сладкий запах сена и кожи. Я жестом пригласил ее внутрь. Она проскользнула под моей рукой, глядя куда угодно, только не на меня, и остановилась в проходе, уперев руки в бока.

— Тебе правда что-то нужно было? — спросила она.

Я рассмеялся, прикрывая дверь.

— Мне нужно было увидеть тебя.

Она фыркнула, но взгляд стал мягче.

— Мог бы написать или подождать до вечера, когда я вернусь домой.

Домой.

Слово застало меня врасплох и выбило воздух из легких.

— Я не мог ждать, — честно сказал я, и она закатила глаза, когда я шагнул ближе.

Я боялся, что она видит, как пульс бьется у меня на шее, видит, насколько я в ней нуждаюсь, но я больше не мог ни минуты находиться вдали от нее.

Сначала никто из нас не двигался. Потом, с вздохом, похожим на капитуляцию, Блэр подняла руку, схватила меня за ворот рубашки и притянула к себе. Ее губы накрыли мои, и поцелуй сразу стал жестким, требовательным. Амбар исчез вокруг нас, сено, пыль и дневной свет растворились, а мои руки уже были в ее волосах, на ее талии. Везде сразу — и все равно мало.

Я оттеснил ее к деревянной балке, уперев ладони по обе стороны от ее головы, так близко, что чувствовал жар ее кожи, но не касался. Она выгнулась ко мне, в изгибе ее тела была немая просьба, а я замер, наслаждаясь этой сладкой пыткой — просто смотреть на нее. Стоять и смотреть, как она дышит, и делать вид, что я никогда этого не терял.

Когда ее пальцы наконец вцепились в мои плечи сквозь тонкую ткань рубашки и притянули меня эти последние невозможные сантиметры, звук, вырвавшийся из моего горла, был почти звериным.

Если это и есть «просто», я готов от этого погибнуть.

— Кольт, — выдохнула она. — Ты меня до беды доведешь.

— Ты и есть беда, — ответил я и снова поцеловал ее, на этот раз мягче, смакуя ее вкус. Сердце грохотало в груди, ее тело таяло в моих руках, и я изо всех сил сдерживал слова, которые уже нельзя будет вернуть.

В амбаре, кроме лошадей, никого не было, и только их тихое сопение и шорох копыт слышали, как она тянет меня ближе. Ее пальцы обожгли дорожку по моей шее, ногти царапнули кожу, когда она сняла с меня шляпу и сжала ее в руках.

Она посмотрела на меня из-под полуприкрытых век, прижимаясь плечами к балке. Язык скользнул по нижней губе, оставляя ее блестящей в полумраке. Я впился пальцами в ее бедра, резко притягивая к себе, и из ее губ вырвался вздох.

— У вас, ковбоев, до сих пор есть это глупое правило со шляпой? — прошептала она хрипло от желания.

Она дразнила меня, проверяла, клюну ли я.

Я уперся ладонью в балку за ее спиной, заполняя все пространство, не оставляя ей пути к отступлению, но она не отшатнулась. Вместо этого крутила мою шляпу в пальцах, и черт, я чувствовал легкий запах клубники от ее кожи.

— Ты прекрасно знаешь, что есть, — наклонился я так близко, что нос коснулся ее щеки.

Ее грудь вздымалась у меня под грудью с каждым рваным вдохом, сердце билось в такт моему. Я снова опустил огрубевшие ладони на ее бедра, а потом медленно повел вверх, пока большие пальцы не нашли полоску обнаженной кожи над ее шортами.

— Напомни, как там было, — прошептала она, надевая мою шляпу. Поля бросили тень на ее раскрасневшееся лицо. — Что-то про то, что если надела шляпу, значит, оседлала ковбоя?

Одним плавным движением я сжал ее бедра и поднял вверх, прижав спиной к балке. Ее ноги обвились вокруг меня, и она застонала, когда я вжался в нее всем телом. Я был тверд как камень с той секунды, как увидел ее в поле, и это напряжение только нарастало.

— Черт, — выдохнул я хрипло, подаваясь бедрами к ее центру и сильнее вжимая ее в шершавое дерево. — Хочу смотреть, как ты кончаешь, а потом оседлаешь меня целиком.