Я посмотрел на Руби — она еще не заметила ее. Мама дошла до кромки воды, окинула взглядом озеро и приставила ладонь ко лбу, будто что-то искала.

— Простите, — громко сказала она, и Руби резко повернула голову. — Никто не видел маленькую девочку примерно вот такого роста, — мама показала рукой на уровень Руби, — которая, возможно, захочет присоединиться к своей нане и мисс Джун в сверхсекретном походе? У меня есть маршмеллоу и шоколад, но я не могу найти эту девочку.

Мама драматично покачала головой, и Руби взвизгнула.

— Я! Я та девочка!

Она вскочила с колен Блэр, едва не столкнув Мэгги с настила.

— Мы правда можем, нана? Сегодня?

Мама кивнула и приподняла все, что держала в руках.

— Я же не просто так это все тащила. Было бы обидно, если бы мы с Джун съели все сами.

— Нет! Я иду! — Руби помчалась по настилу и уже была на середине трапа, когда резко затормозила.

Она посмотрела на маму, замялась, потом развернулась и со всех ног рванула обратно.

Блэр едва успела среагировать, как Руби врезалась в нее, обвив шею крепкими объятиями. Я видел все это с травы — мышцы свело, воздух вышел из легких. Блэр обняла ее, так бережно, прижала к себе, закрыв глаза и уткнувшись лицом в мою девочку. Я видел, как шевелятся ее губы — она шептала что-то, предназначенное только для Руби. Та кивнула, а потом выбралась с ее колен.

Руби быстро обняла Мэгги и даже Алисию, прежде чем наконец спустилась обратно по трапу.

— Люблю тебя, Блэр! — крикнула Руби, не останавливаясь.

— Люблю тебя, Руби. Пусть это будет самое классное приключение, — улыбнулась Блэр.

И я поймал себя на том, что думаю: понимает ли она, что делает. Знает ли, какой властью обладает, как легко может все к чертям разрушить.

— Ты попал по полной, — пробормотал Маккой, посмеиваясь, но я не ответил.

Я поднялся и подошел к маме и Руби. Мама сжала Руби в самых крепких объятиях, и тут же маленькие ручки потянулись к пледу и маршмеллоу.

— Хочешь сказать, все эти девочки получили по обнимашке, а для папы ты ни одной не оставила? — поддразнил я, и Руби дернула головой, будто ее поймали.

Она подбежала ко мне, не выпуская маршмеллоу, и бросилась в объятия. Я поймал ее — так же легко, как дышать, — и она прижалась ко мне, будто знала, как сильно мне это нужно. Я прижал ее к груди, подбородком накрыв макушку, и сжал крепко-крепко.

— Я люблю тебя, папа. Я иду к приключениям с наной и мисс Джун, — сказала она, слова утонули у меня в шее.

Я старался запомнить ее вес, то, как пальцы сминают рубашку, запах солнцезащитного крема на коже. Она не всегда будет такой маленькой, не всегда будет возвращаться ко мне. Мысль эта с каждым днем бьет все больнее.

— Папа тоже будет, — добавила мама с улыбкой. — Уговорим его рассказать страшную историю перед сном. — Она зашевелила пальцами, уже готовясь пугать внучку.

— Мам, — одернул я, но Руби только захихикала.

Я поставил ее на землю и присел, чтобы мы были на одном уровне.

— Береги нану и мисс Джун, ладно? И не съедай весь маршмеллоу.

Руби быстро кивнула.

— Иди обними дядю Коя, — я оглянулся и увидел, как к нам возвращается Хантер. — И дядю Хантера.

Она рванула прямо к Хантеру, а он наклонился и подхватил ее на руки.

— Вам не обязательно забирать Руби сегодня, — сказал я маме. — У тебя и так забот хватает.

А их у нее и правда хватало. Сколько я себя помнил, именно она была мотором нашей семьи. Вставала первой, ложилась последней и никогда не отступала перед кризисом. Отец давно болел — медленной, злой болезнью, что стачивает человека по кусочкам. Примерно пять лет назад у него случился первый сердечный приступ, и с тех пор все тянулось тяжело и изнуряюще. Мама ухаживала за ним в доме, который он построил, среди земли, которую любил, и это изматывало ее тысячей мелких, незаметных способов, в которых она никогда бы не призналась.

Я помогал как мог, разрываясь между Руби, ранчо и очередными неотложными делами недели, но именно мама держала нас всех. Всегда.

Так что, когда она закатила глаза, будто не верила, что вырастила настолько упрямого сына, который станет спорить с ней из-за собственной внучки, я не удивился.

— Даже не вздумай отнимать у нас этот вечер. — Она уперла руки в бока. — Я скучаю по своей девочке, и у нас ночевка. Точка.

Я поднял руки в знак капитуляции.

— Ладно, ладно, — рассмеялся я, глядя, как сурово она это сказала.

— И потом, — добавила она, — ты загнал себя. Тебе не помешает вечер отдыха.

Я хотел возразить, но какой смысл. Она всегда видела меня насквозь. Я много работал, но больше всего боялся отстать, дать тревогам и делам догнать меня, признать, что, возможно, мне всего этого не по плечу. Может, она видела и это.

Я кивнул, и признание больно кольнуло.

— Да, наверное.