Едва нахожу в себе силы снять пальто и разуться. И прямо там, в прихожей, прислоняюсь к стене и медленно-медленно по ней съезжаю вниз, пока ягодицы не касаются пола.

Надо как-то собраться... Но как, когда от моего мужа беременна другая?

Телефон вибрирует, извещая меня о входящем сообщении. Выныриваю из мира внутренней боли.

Ловлю себя на догадке, что лучше мне его не читать, но любопытство побеждает.

Сообщение от Кирилла.

— Ты дома?

Я ненавижу себя за предательскую реакцию. Тело снова ведёт себя так, словно живёт отдельной жизнью. Заношу дрожащие пальцы над окошком клавиатуры и думаю, что ему ответить.

Вернее, как послать подальше и пожелать ему счастливой жизни в его новой семье.

Но моё молчание играет против меня.

Кирилл снова пишет:

— Я еду.

И отдельным сообщением — эмодзи сердечка.

Это что такое? Он меня с ней перепутал? Наверняка да. Хотел удостовериться, что его беременная, всё ещё жена, с животом наперевес добралась до дома. А уведомление о том, что он едет домой к любовнице, вместе с сердечком, предназначалось Алине.

Я в этом убеждена.

На сто процентов.

И моё убеждение только крепчает вплоть до момента, как в двери поворачивается ключ.

В этот момент я на кухне.

Новой, которую за немалые деньги сделал тот самый дизайнер, которого нанял Сафронов. Понятно, что спешка стоила ещё больших денег, не говоря уже о том, что он выбрал эксклюзивный дизайн, который когда-то сама ему показывала.

Я на такую подачку мужа никак не отреагировала.

— Наташа, ты дома? — зовёт меня Кирилл, и это звучит настолько обыденно, настолько привычно, настолько тепло, что мне приходится держать себя в руках и силой воли не поддаваться иллюзии.

— Я на кухне, — отвечаю ему наотмашь и принимаюсь мыть посуду.

Пусть привыкает к тому, что его присутствие в моей жизни уже ничего не значит. Может, таким образом, я и сама к этому привыкну быстрее.

Когда Кирилл заходит на кухню, моё спокойствие, как ветром сдувает. Но я этого не показываю и старательно мою посуду, которой в раковине — одна тарелка да одна кружка.

— Наташ, — его голос всё такой же царапающий, пронизывающий. Он останавливается по правую руку от меня, на расстоянии полуметра. — Я так больше не могу.

— Не можешь? — поворачиваю к нему голову и пытаюсь прочитать в его лице истину.

Но снова сталкиваюсь с мрачным, источающим понятную только моему мужу агонию, взглядом. Ощущение такое, словно Кирилл за последнее время либо постарел, либо не отдыхал.

— Не могу, — вижу, как его ко мне тянет, и как он этому притяжению сопротивляется. — Последние недели были адом, — его кадык дёргается несколько раз. — Я не умею говорить красиво и не знаю, как ещё описать, на что похожа моя жизнь без тебя и нашего ребёнка. Ад кажется самым близким по значению.

Мне с трудом удаётся расслышать его слова, всё из-за бешеного сердцебиения, что забивает слух.

Но в какой-то момент я чувствую, что что-то не так. Делаю шаг назад, насколько позволяет пространство кухни, и с ног до головы окидываю его взглядом.

От природы смуглая кожа Кирилла с последней нашей встречи приобрела ещё более загорелый оттенок. И белый джемпер тонкой вязки отлично подчёркивает загар мужа.

Такой же, как у его любовницы.

Вот как он по мне тосковал.

И вот в каком аду он был.

Так сильно страдал, что заделал любовнице ребёнка, пока я тут без него…

Крупные слёзы бегут по щекам, обжигая лицо, пока я у себя в голове раскладываю по полочкам факты.

Не лживые слова своего мужа, а факты.

Даже боюсь представить, как бы я отреагировала на его слова в случае, если бы не оказалась в одном туалете вместе с его любовницей, когда та делала тест на беременность.

Он отличный лжец.

— Скажи что-нибудь, — он пересекает последние сантиметры расстояния и помещает обе ладони на мой живот. Одновременно с этим он прислоняется к моему лбу своим. — Я безумно по вам скучал, — шепчет он. — Потому что люблю. Вас обоих. Сильно-сильно.

— Кирилл, — мне едва удаётся произнести его имя через всхлипы.

— Прости меня… умоляю… — тон его голоса подтверждает, что он действительно умоляет.

Я ещё никогда не слышала Кирилла таким, словно он тоже дошёл до грани, как и я. Всё его большое, мускулистое тело, каждый сантиметр которого я знаю наизусть, вибрирует от напряжения, как натянутый канат.

— Простить?.. А как я могу тебя простить, Кирилл? Как могу тебя принять?..

Он перебивает меня очередной жаркой мольбой:

— Дай мне шанс, — он звучит как безумец. — Дай мне шанс, и я всё для тебя сделаю. Всё исправлю. Для меня нет ничего невозможного, ты меня знаешь...

— Да? — не выдерживаю, меня трясёт, я хочу кричать до сорванных связок. Смотрю в его глаза, любимые и ненавистные одновременно и спрашиваю: — И как же ты исправишь беременную любовницу, Сафронов?..