Еще пару лет назад я бы с превеликим удовольствием выплеснула на нее свое злорадство, будь она жива, что-то типа: «Съела, бабуля? Мои ножки не только миллионы полюбили, они еще и до старости меня прокормят». Вот только «прокормят» уже с частичкой «бы». Теперь я абсолютно во всем зависящее от других существо. Сейчас бы злорадствовала уже бабушка. А может я слишком плохого мнения о людях и Бестужев прав, я в принципе – злюка? Но ведь раньше я была хорошей и доброй, несмотря на выбранную профессию, которая разве что ленивого не закалит. А может не была и это мне только кажется?

А зачем я вообще думаю о том, какой была? Теперь-то я вот такая. Нажимаю на пульт, чтобы поскорее закрыть зеркало и прикрываю глаза. Ну, ведь никто меня не отдаст насильно замуж. Глупость какая-то. Это же не средневековье. Правда, куда больше мою голову занимает вопрос – «На кой черт я в принципе нужна вот такая Бестужеву?» Бред какой-то. Два года назад – еще могу понять. Сейчас – хоть убей, нет. Ну что с меня можно взять? Красивой женой не похвастаешься, то, что делают обычные жены я тем более не сделаю. Да и, в конце концов, постель. Ну, теоретически – да, наверное, возможно. Ну это же каким надо быть отмороженным, чтобы не найти себе нормальную, годную для этих дел женщину?

Хотя есть в моей голове вариант, зачем я ему нужна. Вот только это не вяжется с креслом. Хотя и кресло может быть показушным. Но если включить голову, то он и не сказал бы мне о нем, не поставь я ультиматум, что его перееду. Бред какой-то. Все не сходится.

Глава 5

Глава 5

Резко открываю глаза и понимаю, что хочу соленого. Да, нагло и подло хочу наесться соленого. И плевать, что потом напьюсь воды. Мой мочевой пузырь не лопнет до утра. Потерпит.

Перенести свое тело на кресло, благо то оказалось рядом с кроватью, на удивление составило не так много трудов. Хотя со стороны, показалось бы по-другому. Наверное, желание наесться до отрыва чем-нибудь солененьким меня и повело. К моему счастью, и в коридоре, и на кухне никого не оказалось. Вообще везде так тихо и темно, что я бы ни за что не сказала, что еще несколько часов назад здесь вовсю кутила толпа людей.

Открыла холодильник и в наглую прихватила мясную тарелку. Но ей одной не обошлось. Когда я увидела банку с соленьями, могу поклясться, что мои глаза подсветились красными сердечками. Рассол! Дико хочется не только съесть помидоры с огурцами, но и выпить до краев рассол. Мамочки. Спасибо Кате за ее любовь к соленьям. Нажрусь, как свинья! И пусть весь мир подождет.

Бастурма, прошутто, суджук, карпаччо, салями… Сначала без разбора запихивала все в рот, едва различая вкус. А вот несколько минут спустя, уняв свой соленый голод, стала уже более разборчиво наслаждаться вкусом. Все-таки еда действительно тот еще эндорфин. С каждым кусочком градус моего настроения реально повышается. А уж когда я берусь за банку с соленьями и подавно. Вторая реальная эндорфиновая волна пришла, когда я взяла банку и начала пить рассол. О мой Бог…

- Что пьем, Соня? - хорошо… Ой как хорошо, что банка не шмякнулась из моих рук. Не паниковать. Это мой дом. Точнее папин. Стало быть, и кухня его. А я его дочь, значит и хозяйка я тоже. Что хочу, то и делаю. Ставлю аккуратно банку на стол.

- Рассоло, урожай двухтысячного года, - как ни в чем не бывало произношу я, не поворачивая голову. - Очень приятное послевкусие. Приятные пикантные нотки… чего-то там. Знатоки оценят.

- Рассоло? Да еще и двухтысячного? Что за зверь такой, уже поди с такого года испортился. Не боишься употреблять?

- Чего мне бояться? Хорошая крепкая выдержка.

- А я все же предпочитаю рассол, желательно, урожая прошлого года.

Садится около меня на стул и берет банку в руки. А я почему-то акцентирую внимание не на то, что он отпивает мой рассол, а на то, что его рубашка расстегнута на очень даже приличное количество пуговиц. И грудь! Грудь у него, кажется, не волосатая, не то, что морда.

- Хорош, зараза. Только обопьемся, - доносится до меня голос Бестужева. - Не думал, что ты отрываешься по ночам с едой и хлебаешь рассол. По тебе и не скажешь.

- Да я смотрю, мы с вами очень даже похожи, Глеб, кажется, Александрович. Я – подслушиваю. Ты – подсматриваешь за жрущей по ночам девицей.

- Не кажется. А вообще молодец, ешь, тебе надо поправиться, ты похудела. Твоя сиделка сказала, что ты очень мало ешь, и я склоняюсь к тому, что это правда. Это одноразовый жор? Заедаешь стресс?

- Нет. Я каждую ночь спускаюсь на кухню и ем. Просто потому что во мне растет маленькая жизнь, - демонстративно кладу руку на низ живота и улыбаюсь.

- Надо же, - насмешливо бросает Бестужев, откидываясь на спинку стула. - Я пропустил момент непорочного зачатия?

- Как это непорочного? Очень даже порочного. Глисты – это очень порочно.

- То есть это и есть маленькая жизнь?

- Конечно. Живое? Значит – жизнь. А вообще знаешь, скажу-ка я тебе правду. Одному единственному.

- Это уже очень интересно, - чуть наклоняется ко мне. - Ошарашь меня.

- Это единоразовый соленый жор, просто потому что больше я не могу себе позволить. Если я буду много есть, значит буду много пить, а потом мочиться. Пить и снова мочиться. А ведь это все в памперс и не только в него. Ты только представь, как это все убого в реале. А теперь самый главный вопрос – оно тебе надо, Глеб?

- Оно это что?

- Все. Ты вообще понимаешь, что у меня за жизнь? Какая к черту роспись?! - повышаю голос, уже конкретно выходя из себя.