Все-таки дует ветерок. Довольно прохладно. Вся одежда мокрая насквозь.

Но стоит Суворову подхватить меня на руки, забываю об этом. Начиная нервно вырываться. И плакать хочется.

Будто ничего в мире меня больше не волнует. Только бы скорее на свободу вырваться.

— Спокойно, — бросает Суворов таким тоном, что невольно замираю. — Или хочешь в бассейне со мной остаться?

Вскидываюсь, глядя на него.

— Могу это устроить, — добавляет он. — Легко. Так что лучше не нарывайся.

Подвисают от того, как жестко звучит его голос. Куда жестче обычного.

И потому позволяю ему вынести меня из бассейна. На автомате замечаю, что становится еще холоднее. Ведь теперь меня полностью обдувает ветер. И согреться никак не выходит. От касаний Суворова тоже будто в лед окунает.

— Я должна вернуться домой сегодня, — повторяю упрямо.

— Еще не поняла? Теперь я решаю, что ты должна.

— Ты не можешь просто взять и…

Осекаюсь, понимая, что буквально сейчас он уже делает именно это.

— У меня семья, — выдаю нервно. — Родители уже с ума сходят. Я обещала им написать. Не думай, что у тебя получится это провернуть. Они уже наверняка меня ищут.

— Не ищут, не волнуйся.

Что? Бред…

— Я об этом позаботится. Не хочу, чтобы твои родители волновались.

— Как ты мог позаботиться? Не понимаю. Когда успел?

— Потом обсудим. Главное, что тебе пора усвоить, — ты проведешь со мной все каникулы.

Вот об этом мне и мысли в голову не пришло. Только теперь доходит — каникулы. В универ мне ходить не надо. Но это не так важно, как моя семья. Не представляю, чтобы Суворов спокойно решил все с моими родными, договорился, что я пока поживу у него.

И я бы могла решить, что он блефует. Просто все так выставляет. Но уже слишком хорошо его знаю, чтобы не понимать: Суворов бы не стал блефовать. Он имеет ввиду именно то, что говорит.

102

Вскоре мы снова оказываемся в каюте.

Мысли о его словах хаотично роятся в моей голове, вызывая все больше тревоги.

Суворов усаживает меня в кресло.

— Мои родители никогда бы не стали тебя слушать, — говорю нервно. — Что ты им сказал?

Он так и стоит передо мной. Абсолютно невозмутим. А у меня уже подбородок ходуном ходит, зубы постукивает от того, насколько сильно я успела замерзнуть. Буквально продрогла, заледенела. Хотя сейчас тяжело определить, от чего меня потряхивает сильнее: от холода, потому что вся моя одежда мокрая и неприятно липнет к телу, остужая еще сильнее, или от возмущения, которое бурлит внутри.

— Как бы ты не пытался их обмануть, ничего не получится, — продолжаю. — Я знаю, они тебе не поверят.

Говорю это и осекаюсь.

На самом деле, откуда я могу нечто такое знать наверняка? Суворов умен. Если он так уверенно рассуждает о том, что я проведу в его доме все каникулы, то у него для таких умозаключений все основания есть.

— Мне нужно им срочно позвонить, — говорю.

— Зачем?

— Они же волнуются, — выпаливаю. — Мне надо их успокоить.

— Ты бы лучше о другом волновалась, — замечает он.

И как-то странно усмехается. Недобро.

— О чем? — спрашиваю и чувствую, как горло перехватывает от волнения.

Суворов ничего не отвечает. Разворачивается, скрывается за очередной дверью, которая выглядит так, что сразу не разглядишь.

Нервно осматриваюсь по сторонам. Вероятно, здесь много таких «скрытых» дверей. И это лишь отягчает попытки выбраться.

Плохо ориентируюсь.

Поднимаюсь с кресла. Вижу, как вода капает с моей одежды. Особенно сильно стекает с джинсов. Но кофту тоже хоть выжимай. Обнимаю себя за плечи, пытаюсь хоть немного растереть руки, согреться.

Звук раздвижных панелей заставляет обернуться.

Суворов возвращается. В руках у него замечаю одежду. Что-то светлое, серое. Он кладет все это на стол рядом с креслом.

— Можешь переодеться, — бросает небрежным тоном. — Если, конечно, не хочешь подхватить воспаление легких.

Шмыгаю носом.

Так и правда можно простудиться. Но вообще, это же он во всем виноват. Как и в прошлые разы.

— Тебе не кажется, что это слишком? — выдаю.

Он лишь слегка приподнимает бровь.

— Мне постоянно приходится переодеваться, когда мы оказываемся рядом. Ты будто специально устраиваешь такое, что…

— А ты бы лучше без одежды была?

— Что?!

— Мне нравится, как ты краснеешь, — хмыкает.

— Ты… неисправим.

— Как и ты.

— Это с чего вдруг?

— Если бы вела себя нормально. Как надо. У нас бы вообще никаких проблем с тобой не было. А так, — он кривится. — Приходится принимать меры.

— Какие еще меры?

— Воспитательные.

Тянет надавать ему пощечин. Но для этого надо приблизиться вплотную, а сокращения расстояния между нами хочу избежать.

— Выйди, пожалуйста, — говорю, немного поразмыслив.

Суворов молчит. Похоже, никуда уходить не торопится. А у меня уже зуб на зуб не попадает от холода.