Я знаю, что женская покорность всегда тешит мужское самолюбие, и даже гордые северные женщины охотно признают своего мужчину за главного во всех вопросах, кроме тех, которые касаются ведения хозяйства. Но то – мужья, которые заслужили это право любовью и подвигами во имя своей жены. Генерал же нарочно унижает меня, снова и снова показывает, что в его власти согнуть мне спину, поставить на колени и, богам одним ведомо, что еще он планирует у меня вытребовать, пользуясь тем, что я слишком сильно хочу жить.

Ужасно стыдно от собственных помыслов, но я, кажется, готова пойти на многое, если это спасет меня от участи истечь кровью под жертвенным кинжалом жрицы, и навсегда избавит от опасности снова стать Избранной.

— Император желает, чтобы я взял в жены твою сестру, - немного устало потягивая слова, словно крепкую сливовую настойку, говорит Тьёрд. – И этот вариант кажется мне разумным, потому что Надира обладает кротким нравом и не корчит недотрогу. А размер ее бедер и возраст позволяют думать, что она так же сможет стать матерью двух-трех крепких мальчишек.

Пытаюсь спрятать взгляд, но генерал так выразительно сжимает подлокотник стальной пятерней, что я тут же отказываюсь от этой затеи, даже если мои бледные от негодования щеки выдают истинные помыслы.

Ему было мало поставить меня на колени.

Он решил унизить меня показательной поркой, не обойдя вниманием ни мой возраст, ни мое глупое упрямство. О том, что моя фигура тоже играет против меня, я знала давно, еще когда была живать мать и часто с сочувствием говорила, что я унаследовала ее узкие бедра и маленькую грудь, которые передались ей от бабки. И что я, как и все женщины в нашем роду, буду обречена на единственного, рожденного в муках ребенка.

Но отчим позаботился о том, чтобы лишить меня даже этого шанса.

— Тогда зачем я здесь? – открыто спрашиваю я.

Не очень похоже, чтобы Тьёрду хотелось вмешиваться в планы императора ради одной обреченной северянки.

— Хочу дать тебе еще один шанс убедить меня в том, что у тебя есть характер и воля к жизни, а не только бессмысленное упрямство и заплесневелые принципы о том, что женщине следует хранить себя до брака.

— Ты хочешь, чтобы я легла с тобой в постель? – ошарашенная таким откровенным издевательством и унижением, переспрашиваю я и, наплевав на предосторожности, взвинчиваюсь на ноги.

На этот раз генерал почти не хмурится, как будто заранее знал, что сломить мое сопротивление будет совсем непросто. Надеюсь, он так же готов к тому, что я не собираюсь доказывать что-то таким низким способом.

— Я хочу знать, стоишь ли ты моих хлопот. – Он разводит руками и снова собирает ладони клином, задумчиво почесывая указательными пальцами выразительный свежий шрам на подбородке. – Разве у вас на Севере принято покупать лошадь с закрытыми глазами?

— Я не лошадь, аэ’рим, и мы не на базарной площади.

— Поверь, - Тьёрд ухмыляется, - я очень хорошо понимаю, что ты не лошадь, иначе уже давно поучил бы тебя покорности плеткой. И не все ли равно, где мы, если только я готов купить то, что ты так неумело продаешь?

— Я не…

— Ну хватит.

Генерал так внезапно оказывается на ногах, что я даже не понимаю, как это произошло. И он не дает мне долго над этим думать, потому что грубым толчком прижимает к стене, чуть не раскатывая по камням слоем тонкого теста. Я пытаюсь вырваться, но ровно до того момента, пока он не сдавливает мою шею железной рукой. Не душит и не причиняет боли, но я понимаю, что любой моей неверный ответ может стать последним, и Тьёрду не придется прикладывать для этого никаких усилий. Потому что я – та несчастная ворона из башни, и он с таким же безразличием превратит меня в прах.

Глава одиннадцатая

Глава одиннадцатая

— Ты утомляешь своим нарочитым безрассудством, женщина, - со вздохом говорит Тьёрд, и запросто, пользуясь беззащитностью жертвы, коленом раздвигает мои ноги. – Что не так с твоим непонятным мозгом, что ты не можешь принять тот факт, что я не собираюсь делать красивый жест и спасать тебя просто так, ради какого-то сказочного благородства? Что мне все равно, будешь ли ты дышать в ближайшие пару десятков лет или умрешь завтра, освободив мое будущее семейство от целой кучи хлопот и лишнего рта. Прямо сейчас единственный человек, который может тебя спасти – только ты сама. Так в чем же дело?

У всего есть предел.

У боли, после которой тело словно немеет и перестает чувствовать, даже если заживо сдирать кожу.

У надежды, после которой мир надолго становится черно-белым.

И у страха.

Я только что переступила свою черту, за которой огромная выжженная пустыня моей веры в людей, в то, что добро и справедливость всегда сильнее зла. Пропасть, по которой генерал гонит меня плеткой.

— Ладно, - он смотрит на меня с таким пренебрежением, что после нашего разговора, если буду жива, потрачу ночь на то, чтобы соскрести с себя грязь этого взгляда. – Там, откуда я пришел, мужчина может иметь столько жен, сколько сможет прокормить и еще столько же наложниц.

— Это законы гнилого мира, - кое-как бормочу я, лишь спустя мгновение понимая, что за одно это меня можно выпотрошить.

— Это законы разумного и рационального мира, - без видимой злости отвечает Тьёрд. – На случай, если у жен не будет детей, подойдет один из бастардов.