— Разве не важнее законный наследник?

— Здесь у вас вся эта чушь с кровью, законами… - Генерал брезгливо морщит нос и тут же продолжает: - Как бы там ни было, я готов взять тебя наложницей и сделать так, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Ты будешь под моей защитой и даже безумцу не придет в голову тронуть хоть волос на твоей голове. Взамен на это я рассчитываю на твое послушание, принятие своего положения и довольство тем, что, как бы там ни было, я дам нашим совместным детям все и даже больше, чем все.

— Но они все равно будут… - Пытаюсь сглотнуть, но воздух перекрывает дыхание. Я отчаянно, на исходе сил, пытаюсь не унизиться еще больше, но потом просто сдаюсь и хриплю: - Они все равно будут бастардами, а я не буду законной женой.

Тьёрда искренне удивляет мое недовольство. Настолько, что он даже разжимает ладонь - и мой подбородок обессиленно упирается в грудь. Если бы не колено генерала, бесстыже втиснутое между моими ногами, я бы попросту сползла на пол, еще раз потешив его самолюбие своим беспомощным видом.

— Даже твоя сестра, которой было что предложить, не торговалась так рьяно – насмехается бессердечный монстр.

— Она мне не сестра.

— Мне плевать, - отмахивается он.

Оценивает меня взглядом, без особого интереса пропускает шею, грудь, талию.

Задерживается на животе.

Слишком долго, чтобы я не начала подрагивать от плохо предчувствия.

— Пожалуй, я забыл о самом важном условии, - не глядя мне в глаза, Тьёрд запросто петляет пальцами в хитрой шнуровке корсажа, которая предательски подается его намерениям. – Честность. Всегда и во всем.

Пытаюсь вырваться, пытаюсь сделать хоть что-нибудь, чтобы избавить себя от чего-то гораздо более страшного, чем позор наготы перед не-мужем.

В конце концов, последние сантиметры ткани он просто рвет.

Слезы унижения хлещут из моих глаз, когда участь навсегда испорченного платья постигает и нижнюю сорочку.

Холодные стальные пальцы жестко очерчивают линию шрама внизу моего живота, и бесчувственный голос выстуживает очевидными выводами:

— Я надеялся, ты умнее, кхати.

Тьёрд убирает ногу, позволяя мне упасть. И когда я, судорожно сжимая на груди рваные края ткани, даже не трудится потешить себя моим окончательным падением.

— Мне не нужна бесплодная потасканная дикарка, - совершенно спокойно озвучивает мой «приговор».

Я же, собирая остатки гордости, со злостью бросаю ему в спину:

— А мне слишком мало быть просто твоей игрушкой и племенной кобылой, убийца.

— Одевайся, - как будто и не слышит моих слов он. – Я обещал императору, что привезу тебя к нему.

Я снова остаюсь одна в комнате и, хоть времени совсем нет, позволяю себе слезы.

Я думала, что пик моей боли случился в тот день, когда в Красном пике появился Геарат – через год после смерти отца. Я не могла понять, почему мама, которая плакала и умоляла положить ее к нему в гроб, уже через год допустила до себя другого мужчину, еще и такого мерзкого.

Потом, когда в один из вечеров, когда мы вместе сидели за обеденным столом - и Геарат ударил меня за то, что я отказалась ему прислуживать, а мать промолчала в ответ, я поняла, что мне больнее, чем в прошлый раз.

Потом мать умерла, и я осталась совсем одна. Мне хотелось умереть следом, потому что тогда я просто не знала, как пережить одиночество.

Через несколько лет, когда отчим решил обезопасить свои право владеть землей, я три месяца ходила по тонкой грани между жизнью и смертью, надеясь, что богам будет угодно прекратить мои страдания и позволить мне воссоединиться с родителями. Но они сохранили мне жизнь, за цену ежедневной боли от унижения, от осознания, что каждый пень на Севере знает о моем позоре, и ни один мужчина не захочет взять меня женой.

Когда Геарат избил меня вчера, физическое унижение ничего не значило против унижения морального.

Но то, что сделал Тьёрд.

Я плачу, пытаясь как-то соединить разорванную ткань на груди. Слезы оставляют мокрые пятна, но я все равно не могу остановиться.

Я – потасканная дикарка.

Мой народ давно отказался от меня, даже моя мать не смогла защитить меня в доме, который по праву принадлежал мне. А для халларнского чудовища я просто ничто, грязь из-под ногтей.

Но прямо сейчас как никогда сильно мне хочется жить.

Инстинкт, тот же самый, что заставляет зверя идти вперед даже со смертельной раной, почти физически толкает меня в спину, шепчет на ухо: «Еще не поздно повиниться, согласиться на роль… запасной игрушки и быть в безопасности».

Дверь снова распахивается, я испуганно отползаю в сторону и вижу перед собой ту же лекарку, которая занималась моими ранами, но теперь вместо мазей и склянок в ее руках большой сверток. Она смотрит на меня сверху-внизу, явно не скрывая пренебрежения, и говорит:

— Господин сказал, чтобы я помогла тебе переодеться.