— Тьфу на тебя! — злобно и обиженно ругнулась я, это что за хамство? — Все-то ты знаешь, зараза системная!

Окошко растаяло.

Я поправила косынку, подтянула штаны, сделала глубокий вдох нового, сладкого, чужого воздуха и, покачивая крутыми бедрами, зашагала вниз по дороге.

К ферме.

К своему, значит, наследству.

1.4

Дорога вела вниз, петляя меж холмов, и поначалу шагалось мне легко, даже весело.

Я приноровилась к новому телу, молодому, крепкому, хоть и грузному. Ноги несли сами, дыхание не сбивалось, поясница, вечно раньше ноющая к перемене погоды, молчала. Красота, а не тело. За такое и помереть было не жалко!

Я шла, глазела по сторонам и все примечала хозяйским взглядом.

И то что я видела мне все меньше и меньше нравилось.

Поначалу кругом стояло разнотравье, да разноцветье, сочное, густое, по пояс. А чем дальше я спускалась, тем все становилось… не таким. Пожухлым, реденьким. Трава пошла бурая, ломкая, будто ее посреди лета прихватило морозом. Деревья скрючились, повытягивали голые черные сучья, хотя на холмах их собратья стояли еще зелеными.

Потом потянулось поле, огромное, заброшенное, все в проплешинах, да бурьяне. Земля на нем лежала серая, спекшаяся, растрескавшаяся, как старая штукатурка. Я наклонилась, зачерпнула горсть, растерла между пальцами. Привычка, никуда не денешься.

Мертвая земля.

Не бедная, не запущенная, а именно мертвая. Без духа, без того теплого прелого запаха, что стоит над любой живой пашней. Сорок лет я землю нюхала да руками мяла, а вот такой пустой, мертвой, почитай, и не встречала.

— Это ж надо было так угробить, — пробормотала я, отряхивая ладони.

По краю поля, накренившись, торчали пугала. Три штуки. Драные, почерневшие, с мешками вместо голов. И висели они как-то… Не птиц пугать, а будто стеречь кого поставлены. Ближнее повернулось мешковатой мордой прямо ко мне, хотя ветра-то и не было.

Я поежилась и прибавила шагу.

— Не выдумывай, Зоя, — одернула я себя. — Пугало как пугало. Начиталась своих книжек!

Книжки, к слову, оказались кстати. Уж этих романов про попаданок я перечитала не одну сотню, и теперь старательно припоминала, как оно у них водилось, у книжных-то девиц? Припоминала, припоминала, и что-то как-то ничего не припомнилось. Головой чтоль сильно шендарахнулась, пока с холма летела? Вроде как что-то про принцев было…

Вот от принца бы я не отказалась. В новом-то теле! Чего добру пропадать?

Я хихикнула молодо, звонко, и тут же себя оборвала:

— Тьфу, дура старая.

Хотя какая я теперь старая-то…

За этими мыслями дорога сделала последний поворот, обогнула корявый дуб, и я вышла к ферме.

Остановилась.

И все во мне разом опустилось.

Забор – почерневший, поваленный, зубастый от дыр. Воротца держались на одной петле и глядели во двор обреченно. За ними бурьян в человеческий рост. Дом осел набок, крыша провалилась, окна чернели пустыми глазницами. Рядом горбились сараи, теплицы с выбитыми стеклами и что-то вовсе уж бесформенное.

Все серое. Все мертвое. Все гнилое насквозь.

Ни курочки, ни козочки. Только ворона сидела на коньке крыши и глядела на меня, склонив голову: ну и на кой ты сюда приперлась, тетка? Каркнула несколько раз, да улетела.

— Вот тебе и наследство, — выдохнула я.

Тишина.

— Вот тебе и хозяйство…

2.1

Постояла я так, поохала, а потом плюнула на все и пошла во двор. Чего стоять-то? Помирать второй раз, что ли? Наследство есть наследство, надо смотреть, с чем имею дело.

Ворота я толкать не рискнула — та единственная петля, на которой они держались, взвыла так жалобно, что я побоялась и вовсе их обрушить. Пролезла в дыру в заборе, благо дыр этих было считать не пересчитать.

И пошла осматривать хозяйство.

Хозяйство было – хоть плачь.

Двор зарос бурьяном выше моей новой, внушительной груди. Крапива, лопухи, чертополох, все вымахало в труднопроходимую чащу, сквозь которую едва виднелись тропки. Под ногами хлюпало, чавкало, что-то похрустывало, не приведи господи разглядеть, что именно.

Дом вблизи оказался еще страшнее, чем издали. Крыльцо просело, ступени сгнили и провалились. Одна стена отошла и держалась, кажется, на честном слове, да на плюще, что оплел ее сверху донизу. Я сунулась было внутрь, заглянула в дверной проем без двери, и тут же попятилась. Крыша в горнице провалилась, открывая доступ дождю, птицам и остальным природным условиям, которые раньше должна была останавливать. Пол вздулся, почернел, порос плесенью, да грибами. Пахло сыростью, гнилью и лучше даже не пытаться унюхать еще чем.

— Да-а-а, — протянула я. — Ну, спасибочки, Ягата, не знаю как вас по батюшке…

Вышла обратно на улицу, глотнуть свежего воздуха.

Обошла дом кругом.