Я не знал, кивнуть мне или покачать головой. Вдали, в промежутках между воем пожарной сигнализации, я и вправду что-то слышал. Не голоса, а сирены.

— Слышишь? — повторил он, легонько встряхнув меня.

— Что они говорят? — спросил я.

— Разве ты не слышишь? Они говорят, что мы улетим. Мы с тобой улетим далеко-далеко, как... как два светлячка.

— Куда? — спросил я, пытаясь сдержать рыдания, застрявшие комом между животом и горлом.

Отец закашлялся. Затем поднялся и подошел к окну. Он раздвинул шторы и распахнул обе створки по бокам от центральной стойки. Я тут же ощутил, как лицо обдало волной холодного ночного воздуха — словно квартира все это время задерживала дыхание. Отец выглянул наружу, запрокинув голову к небу.

— Их не разглядеть, потому что мы в городе, — сказал он. — Но знаешь что, Ричард? Там, вверху, миллионы таких, как мы. Светлячки, застывшие во времени. Звезды. Они сияют, указывая путь. Но никто не может их поймать. Иди сюда.

Он уже забрался на подоконник и сидел на корточках в оконном проеме. И теперь протягивал мне руку. Я оставался стоять возле двери.

— Иди сюда! — приказал он, и едва я услышал, как переменился его голос, обретя резкие, стальные нотки, то подчинился без раздумий.

Он взял меня за руку и втащил на подоконник рядом с собой. Мы сидели на корточках по обе стороны от центральной стойки рамы, высунув головы наружу; он намертво сжимал мою ладонь. Стоило кому-то из нас наклониться чуть сильнее и сорваться вниз, второй неизбежно последовал бы за ним. Сирены звучали уже совсем близко, и внизу, на улице, я видел, как собирается толпа и к ней из подъезда нашего дома выбегают все новые люди. Посмотрев наверх, я и вправду различил звезды — они словно танцевали на ночном небе. Его рука грела мои пальцы. Все казалось нереальным, словно дурным сном.

— Разве не красиво? — спросил отец.

Я ничего не ответил.

— Я сосчитаю до трех, а потом мы полетим, — сказал он. — Договорились? Раз...

— Папа, — прошептал я. — Пожалуйста, не держи меня так крепко.

— Почему? Мы должны держаться за руки.

— Я не смогу взлететь, если ты держишь так сильно.

— Кто это сказал? — спросил он и вместо того, чтобы ослабить хватку, сжал пальцы еще сильнее.

— Голоса, — ответил я. — Так говорят голоса. А они ведь знают лучше всех, разве нет?

— Два, — произнес он бесцветным голосом после долгого взгляда на меня, и его тело уже начало крениться вперед. Это не сон, подумал я. Все происходит наяву. Мы падаем.

— Три, — сказал он, и я почувствовал, как его большая теплая ладонь чуть ослабила хватку. Я резко выдернул руку, вцепился в центральную стойку рамы и увидел, как отец вполоборота повернул голову ко мне. На его лице промелькнуло удивление. А затем он исчез.

Несколько секунд я следил за тем, как его тело без единого звука летит вдоль стены здания. Оно исчезало во тьме и вновь появлялось в полосах света из тех окон, где горел свет. Сигнализация смолкла, и единственным доносившимся до меня звуком оставалась песнь сирен пожарных машин: «Мы уже едем, мы уже близко». Я не услышал, как тело отца ударилось об асфальт внизу, — долетели лишь истошные вопли толпы. А затем их крики, когда они заметили меня в окне девятого этажа. Не знаю, сколько я просидел в ожидании на подоконнике, но к тому моменту, когда подоспела пожарная машина, внизу уже растянули спасательный брезент и снизу мне орали, чтобы я прыгал, — моя кровать позади уже пылала вовсю. Теперь кричали все люди внизу на улице, словно слаженный хор.

— Прыгай, прыгай, прыгай!

И я прыгнул.

На этом текст обрывался.

Я снова перечитал первые фразы, пытаясь отыскать то, чего не находил. Того человека, которого никак не мог нащупать, — незнакомца, который, по всей видимости, прошел через весь этот ад. Или все это выдумал. Но даже прочитанное не оживило в памяти ни единого воспоминания. Означало ли это, что я исцелился, пошел на поправку? Ну, на поправку в том же смысле, в каком идет на поправку человек после ампутации.

Да, пожалуй, именно так все и ощущалось. Но как я мог быть уверен?

Послышались шаги; я заколол страницы обратно, захлопнул блокнот и положил его на стул.

— Ричард! — с улыбкой воскликнул главврач доктор Росси, пожимая мою руку обеими своими ладонями, словно мы были закадычными друзьями. В этом не было ничего странного, учитывая, что из моих пятнадцати лет в Баллантайне он работал здесь уже восемь, однако я предпочитал сохранять определенную дистанцию. Росси же, напротив, был сторонником разрушения барьеров между врачом и пациентом. «Если люди хорошие, в переходе на личности нет никакой опасности», — говаривал он. Полагаю, рассуждать и поступать так куда проще, если ты работаешь в заведении с таким объемом ресурсов на одного пациента, каким располагал Баллантайн.