— Тс-с. Ты мой мальчик. Моя плоть и кровь, и ты сделаешь то, что я говорю.

— Но...

— Никаких «но». Мне уже лучше, просто твоя мама ничего не понимает, она не желает слушать. А мне нужно поговорить с ней, чтобы она поняла: мы семья.

— Да, папа.

— «Да, папа» — что?

— Да, папа, мы семья.

— Вот и умница. Так что отомкни дверь и возвращайся в постель. Завтра утром ты проснешься — а мы с мамой уже все уладили, и мы вместе позавтракаем, как раньше. Разве не здорово?

— Но ты же...

— Я принял лекарства, в голове все прояснилось, мне лучше. Открой дверь и ложись спать, Ричард, тебе завтра в школу.

Я закрыл глаза. Представил себе этот завтрак. Сидя на своем стуле за кухонным столом, я вижу дом напротив; солнце еще прячется за ним, но озаряет крышу сияющим ореолом, который поднимается все выше, пока мама и папа короткими фразами обсуждают житейские мелочи, планируя день. Семья. Любовь. Защищенность. Причастность. Смысл.

Следующее, что всплывает в памяти, — я лежу в кровати. Я только что проснулся от сновидения: мы с мамой и отцом едем в машине по плоскому лесному пейзажу, держим путь к тюрьме, где собираемся навестить одного из дядьев отца; дорога пыльная, лобовое стекло грязное, пахнет омывающей жидкостью. Я лежал в постели и прислушивался. Запах стеклоомывателя все еще стоял в носу, а еще я услышал какой-то звук — возможно, упавшего и покатившегося стула. Я выбрался из-под одеяла и вышел в коридор. В нос ударил запах спирта, а паркет под босыми ступнями был влажным и липким. Дверь в мамину спальню была открыта, из нее струился свет. Я на цыпочках подошел к ней и заглянул внутрь.

На полу и вправду валялся перевернутый стул. А над ним висела мама. Вернее, она медленно кружилась на месте, а ее босые ноги словно тянулись к полу, тщетно пытаясь нащупать опору. С ее прозрачной белой ночной сорочки капало: кап, кап, кап. Из-за того что тело вращалось, я сначала увидел ее спину и связанные за ней руки. Затем она повернулась ко мне передом, и я поднял глаза. Волосы облепили ее лицо, будто под дождем. Рот был заклеен серебристым скотчем. Глаза были широко раскрыты, но я понимал, что этот остекленевший, невидящий взгляд уже ни на что не смотрит. Веревка на шее тянулась к потолку — к тому же крюку, на котором висела люстра. Я никогда прежде не видел мертвецов, но знал столь же твердо, как и то, что сам еще дышу: мама мертва. Горло перехватило, но я все же сумел выдавить из себя слова, когда увидел маленький желтый огонек.

— Нет. Папа, не надо.

Отец медленно обернулся; он стоял рядом с мамой и смотрел на меня глазами лунатика. На его лице расплылась кроткая улыбка, и, держа в руке горящую спичку, он прижал указательный палец к губам.

— Но, мальчик мой, я ведь уже говорил тебе. Если хочешь убить их по-настоящему, это нужно сделать дважды. Иначе они возвращаются.

Он поднес зажигалку, и пламя лизнуло подол маминой сорочки. Раздался глухой хлопок, словно комната разом выдохнула весь свой воздух. И в тот же миг мама вспыхнула. Сквозь стену огня я едва мог различить ее силуэт. Огненные клочья падали на пол, который тоже мгновенно занялся. Я попятился, глядя на языки пламени, ползшие ко мне по луже спирта, словно длинные желто-голубые пальцы. Я не хотел отступать, я хотел броситься вперед, сорвать одеяло со своей кровати и обмотать его вокруг мамы, сбить огонь, потушить его. Но тело отказывалось подчиняться. Ведь папа — как обычно — оказался прав. Я был трусом. Слабаком. Мусором. И потому я пятился назад. Прочь от двери, обратно по коридору, пока ненасытное пламя ползло за мной по пятам, пока я наконец не нащупал дверь в свою комнату, не юркнул внутрь и не захлопнул ее, отрезав себя от остального мира. А затем зажал уши ладонями, зажмурился изо всех сил и закричал.

Не знаю, сколько я так простоял, но когда ощутил волну жара, ударившую в лицо и тело, я открыл глаза и увидел отца: он заслонял собой дверной проем, а позади вся прихожая пылала. Я перестал кричать, но крик продолжался, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: кричу не я, а надрывается пожарная сигнализация. Отец вошел в комнату, прикрыл за собой дверь, опустился передо мной на корточки и положил руки мне на плечи. Снаружи непрерывный вой сирены сменился прерывистым завыванием. В паузах между гудками я слышал пламя — нарастающий треск, словно тысячи трупных личинок пожирали плоть.

— Так должно было случиться, — произнес отец тем самым мягким голосом, каким обычно объяснял, почему нужно дать школьному врачу сделать мне укол или почему он не может взять меня в киноклуб на «Ночь живых мертвецов», раз уж мама против. — Так велели голоса, а они знают лучше. Ты ведь понимаешь это, правда?

Я кивнул. Не потому, что понимал, а потому, что не хотел, чтобы он подумал, будто я его не понимаю или встал не на его сторону. Отец прижал меня к себе.

— Ты тоже слышишь голоса? — прошептал он мне на ухо.