Пол под ногами был холодным. Он чувствовал, как холод проникает сквозь тяжелые резиновые подошвы его ботинок, сквозь материал брюк на лодыжках и голенях, и от этого становилось еще холоднее после относительного тепла, царившего в нескольких шагах от двери. Он напрягся, готовый к действию, если какая-нибудь из смещающихся теней приблизится к нему, но внутри судна не было ни тел, ни какой-либо жизни. Что еще более удивительно, приборы, механизмы управления или средства передвижения были заметны только по их отсутствию - тарелка была не более чем пустой оболочкой из металла толщиной всего в дюйм или около того. Лишь длинное окно на противоположной от дверного проема стороне нарушало монотонность пустых стен. Несмотря на возраст, на который указывала документация, внутри тарелки не было никаких признаков ржавчины или разрушения металла, и, если бы он не знал лучше, Бэнкс мог бы подумать, что вся конструкция была построена недавно, незадолго до их прибытия.

Когда он шагнул еще дальше внутрь, окно напротив тарелки пропускало достаточно света, чтобы он мог снова укротить ночные очки и как следует осмотреться. Несмотря на нарастающую жару в ангаре, пол и стены внутри тарелки были покрыты тонким слоем инея, и холод был достаточно сильным, чтобы Бэнкс снова застегнул куртку и натянул капюшон на уши.

На полу не было никаких следов, кроме его собственных, ведущих от дверного проема, и никаких признаков того, что кто-то входил в корабль за годы, прошедшие с тех пор, как он занял свое место на полу ангара. Не было и признаков того, что тела мертвецов когда-либо складывали внутрь, тем более в последние несколько часов.

И все же чутье кричало ему еще громче. Что-то здесь определенно не так, и это заставило его дернуться. Он едва не подпрыгнул, когда Bиггинс заговорил позади него.

- Безопасно ли подниматься внутрь, Кэп?

Бэнкс пригласил второго человека вперед, но не дал ему зайти дальше, чем он сам. Когда Bиггинс снова заговорил, он услышал, как его собственное замешательство отозвалось в его голове.

- Что это за хрень, Кэп? Этот ублюдок точно никуда не улетал? Здесь нет никаких чертовых приборов управления.

Бэнкс заставил младшего замолчать - он заметил что-то еще, и когда он двинулся по полу тарелки к окну, сердце его упало, когда он увидел, что инкрустировано на полу. Здесь было больше золотых кругов и линий, два набора - пентакли-близнецы, расположенные на полу в шести футах друг от друга и в восьми футах от окна, те самые, которые он видел на фотографиях молодых белокурых пилотов, стоящих внутри.

Когда Бэнкс приблизился к левому из них, линии приобрели тусклый отблеск, а иней вокруг внешнего круга растаял. Внутри корабля закружились темные тени, и Бэнкс почувствовал вкус невозможного: соленой воды, ледяной на губах. Он услышал шепот, тихий и низкий, как воздух, выходящий из шины.

- Вы слышите это, Кэп? - прошептал Bиггинс.

Бэнкс кивнул и снова приложил палец к губам, призывая к тишине. Сиплый звук эхом разнесся по салону тарелки, смешавшись с далекими напевами, похожими на пение хора на ветру. Бэнкс не мог определить источник. Если это была запись, то не было ни очевидного механизма, ни выключателя. И что бы это ни было, оно становилось все громче.

- Откуда он, черт возьми, идет? - прошептал Bиггинс, словно внезапно испугавшись повысить голос.

Скандирование становилось все ближе - странная, гортанная какофония, в которой не было слов ни на одном языке, который Бэнкс мог бы узнать. В тот момент он даже не был уверен, что человеческие голосовые связки способны издавать те звуки, которые он услышал: крики и вопли, щебетание и свист, перемежающиеся с басовыми тонами и резкими гортанными остановками. Весь этот эффект усугублялся внезапным порывом еще более холодного воздуха, который пронесся по тарелке, как шторм.

- Кто-то открыл окно, - сказал Bиггинс.

- Не думаю, - ответил Бэнкс и указал на точку между двумя пентаклями на полу.

Сначала это была просто темная тень, которая высасывала свет, оставляя после себя лишь лютый холод. Бэнкс напрягся, пытаясь разобрать детали: в ушах звучали песнопения, а пол тарелки вибрировал в такт им, лениво покачиваясь в такт. Снаружи донесся крик, судя по звуку, МакКелли, но он был очень далеко, и Бэнкс не мог оторвать взгляд от пляшущей тени между пентаклями на полу.

Песнопения приобрели определенный ритм, от которого все его тело задрожало, вибрируя в такт. Со стен посыпались хлопья морозного льда, которые, ударяясь о пол, также, как и он, ударялись в идеальном ритме. Голова Бэнкса поплыла - эффект, не похожий на то, как если бы он слишком быстро опрокинул в себя большую порцию спиртного, - и казалось, будто стенки тарелки плавятся и бегут, словно они тоже состоят не более чем из тающего инея и льда. Свет из окна исчезал вдалеке, становясь лишь точкой в покрывале тьмы, и Бэнкс остался один, в соборе пустоты, где не существовало ничего, кроме темноты и гулкого пения.

Он видел звезды, огромные золотые, синие и серебряные, танцующие в огромных пурпурных и красных облаках, которые плетут грандиозные паутины над бескрайними просторами. В туманностях и среди них двигались фигуры: невероятно огромные, темные, неясные тени, отбрасывающие бледность на целые галактики за раз, тени, которые кружились и кружились, когда танец становился все более неистовым. Бэнкса отбросило, будто сильным приливом, и он снова почувствовал вкус соленой воды на губах, но, поскольку ритм становился все сильнее, его это мало волновало. Он отдался ему, потерявшись в танце, потерявшись в звездах.