Прозвучало протокольно и, чего уж скрывать, устало, вечер выдался длинным. Путь на этих словах ехидно кольнул, и Корш его понял. По совести, местная власть действует по своим законам, и законы эти вернее многих столичных, но протокол есть протокол, на нем держится служба, а на службе держится он сам.

Староста дослушал до «именем короны», и клинок погас, Основа стекла с лезвия, сталь ушла в ножны одним слитным движением. Ладонь, правда, осталась лежать на рукояти, и Корш отметил это отдельно. Дальше предстоял бой словами, а в этой дисциплине он не проигрывал уже тридцать лет.

— Эти люди взяты с поличным по делу о краже, — начал он. — Все они будут доставлены в столицу для следствия и суда.

— Они могут и не доехать, — обронил староста.

Прозвучало без нажима, не угрозой, а прогнозом на завтра, и путь не откликнулся ни единым уколом. Вот это Корша и царапнуло, безо всякой Основы.

— Но допустим, доедут, — продолжил староста. — Что тогда?

— Я вас не совсем понял.

— Что с ними будет дальше?

— Дальше суд, — Корш повел плечом. — Обвинение. Доказательств я за это время собрал достаточно, и, к слову, не только на них. Затем вынесение приговора и, собственно, его исполнение.

— Столичное правосудие я знаю не понаслышке, — качнул головой староста. — Вряд ли там многое изменилось за последние годы. Скорее всего, все по-старому.

Уверенность в этих словах была не книжная, по глазам читалось, что человек не пересказывает чужое, а вспоминает свое, и высокие кабинеты с приемными залами видел, похоже, не через забор. Вопрос, откуда всё это старосте из глуши, напрашивался и остался при Корше. Задавать вопросы, на которые заведомо не ответят, в его ремесле считается дурным тоном.

— Два года назад, — заговорил староста без перехода, — житель этой деревни продал дом, увел со двора коня и все вырученное, до последнего медяка, повез в город, на лекарства для жены. О своих планах он обмолвился в трактире. Трактирщик передал сведения людям, которых вы сейчас прикрываете. До города человек не доехал, его убили на тракте, он сопротивлялся. Приговор вынесен всем причастным.

— Могу я поинтересоваться судьбой трактирщика? — вежливо уточнил Корш.

— Всё по закону, — сухо ответил староста.

Путь промолчал и здесь, по закону так по закону, стало быть, заслуженно, у пути на такие вещи чутье надежнее любых показаний.

— Так что я требую выдать главаря, — подытожил он. — Подельников можете забрать, для столичного дела о краже их хватит с избытком. Главарь будет приговорен здесь и сейчас.

Предложение было дельным, тут не поспоришь, подельники охотно запоют на первом же допросе, еще и наперегонки, знают они, понятно, не всё, но на добротное дело хватит и этого. Сомнения же, мелькнувшие у лежанки, отпали сами.

Явись староста рубить всех разом, можно было бы прикинуть, не подчищает ли деревня свидетелей и не выгораживает ли своего мастера, на которого эти люди при случае дружно покажут. Но главаря он требовал одного. Свидетели ему безразличны, ему нужно правосудие, в вине главаря он уверен целиком, а если вдруг и не уверен, то выгораживать все равно никого не пытается, такие вещи по голосу слышно.

— Могу удовлетворить требование лишь частично, — после короткого раздумья отозвался Корш. — Эти люди проходят у меня по краже в особо крупном размере, за такие суммы полагается казнь. Если же приговор смягчат, я приложу все усилия, чтобы их отправили сюда под конвоем, для разбирательства по делу об убийстве.

— Но мы же с вами понимаем, — вздохнул староста, — что вы человек незнатных кровей. А в столице кровь решает куда больше должности, обещать вы не можете ничего. Подробности пути этого человека стали для меня новостью, и это многое меняет. Против начальства вы не пойдете, а начальству прикажут передать его под поручительство кого-нибудь из знатных родов. Решать надо сейчас. Кодл не должен доехать до столицы.

Главарь под ладонью задрожал вдвое чаще. И ведь возразить нечего, а это раздражает сильнее всего. Хуже того, сомневаться тоже не приходилось, соломку эта компания постелила себе заранее, по бумагам главарь проходит спасенным у знатного отпрыска, и теплое место в столице ему считай что обещано.

Дело об убийстве, правда, меняет расклад, укрывать душегуба радости мало, род, который пригрел этих людей, отскочит первым и защитить никого не сможет. Рукам от этого понимания свободы не прибавлялось, они у Корша давно скованы кандалами службы, и путь Порядка нарушения протокола не простит, сколько ему про справедливость ни объясняй. Для торжества справедливости требовалось всего ничего, убрать руку и не мешать. Просто и неосуществимо одновременно.

Повисла долгая тишина, староста держал ладонь на рукояти и смотрел на Корша, Корш держал главаря и смотрел по сторонам. Ивняк по всему берегу стрижен на одной высоте, неподалеку светит ребрами располовиненный навес мастера, из леса тянет свежей щепой. Мастер, к слову, за него выкатит опись с такими печатями, что светиться будет до самой столицы, и хорошо бы не старосте. Хотя нет, лучше бы старосте.