Я бреду по сугробам и с губ срывается облачко пара, а по щекам хлещет колючий ветер. Говорят, такая погода здесь почти круглый год. Теперь понятно, почему город назвали Уинтур. Дома листья еще даже не начали менять цвет. А здесь идеальный вечер следовало бы проводить под уютным одеялом с кружкой горячего чая.

Вместо этого мне предстоит ритуал.

За последним рядом садовых изгородей из-за каменной стены вздымается Астролатория, его шпиль из камня и стекла закручивается ввысь, целуя ночное небо. Здание нависает над самым краем Плачущих Сестер — двух водопадов, низвергающихся в море далеко внизу. Внутри святилища ученые и посвященные адепты изучают небесный свод. Одни ищут в Звездах знамения. Другие пытаются обуздать их магию новыми способами. И каждый из них служит королю. Большинство из них никогда не покидают башню, их жизни привязаны к Звездам так же крепко, как и к монарху.

Но сегодня ночью, впервые за пятьсот лет, ее двери распахнутся перед посвящаемыми из всех орденов. Включая меня.

Все, кого я встречала в моей жизни, считают, что это великая честь. Но здесь, на самом северном утесе города, пронизывающий холод становится настолько резким, что начинает обжигать, и все это больше похоже на наказание.

Рыжий парень уже почти у ворот. Мое сердце колотится, я пытаюсь его догнать, но с каждым шагом снег под ногами становится все глубже, засасывая сапоги и заставляя сбавить темп, чтобы не лишиться обуви. Мама часто говорила, что я и на собственные похороны опоздаю. Что ж, опоздать на мою церемонию Прошения примерно то же самое.

Но когда я наконец добираюсь до кованых железных ворот, часовой вскидывает руку, останавливая меня. Он указывает на тянущуюся вдоль тропы низкую каменную стену, отделяющую священную землю от остальной части дворцового комплекса:

— Сапоги оставь здесь.

Оглянувшись, я замечаю ряд брошенной обуви. Несколько раз моргаю в тщетной надежде, что она исчезнет. Когда этого не происходит, у меня отвисает челюсть, а вместе с ней развязывается и язык:

— Да вы издеваетесь.

До входа в Астролаторию еще добрая пара сотен ярдов. Тряпка вместо платья — уже кошмар. Но идти босиком будет настоящей пыткой.

Он не отвечает и снова принимает прежнюю неподвижную позу, что само по себе служит исчерпывающим ответом.

Традиции всегда потакают садистам.

Я тихо ворчу себе под нос, щедро пересыпая бормотание отборным матом, и онемевшими пальцами пытаюсь расстегнуть тугие пряжки на новеньких сапогах. Чуть не падаю пару раз, пока стягиваю первый и бросаю его в конец ряда. Эти сапоги из добротной коричневой кожи, выделанной в моей родной деревне, даже несмотря на то, что они новые, выглядят убого и слишком просто рядом с роскошной обувью остальных. Второй сапог поддается легче. Снег тут же обжигает босые ступни, и холод молниеносно пробирает до самых костей. Я поворачиваюсь и злобно сверлю часового взглядом.

— Еще одна овца на бойню, — цежу я сквозь стучащие зубы.

Клянусь, его губы дрогнули, когда он отступил в сторону, пропуская меня. Я делаю один мучительный шаг и решаю заодно отбросить и собственное достоинство. Зажав подол платья в кулаках, я пробегаю оставшееся расстояние до ступеней белого портика Астролатории. Вход обрамляют высокие колонны, почти не защищая от ветра, но я быстро взбираюсь наверх. Мои ступни просто вопят от соприкосновения с камнем, который почему-то оказывается еще холоднее, чем этот гребаный снег.

Большинство остальных пялятся на меня так, будто пробежка означает, что я окончательно рехнулась. Исключение составляют лишь двое посвящаемых, которые сочувственно кивают. У обоих одинаковые черные волосы: у девушки они глянцевой волной спадают ниже плеч, а у парня коротко острижены чуть ниже ушей. Они перемигиваются одинаковыми теплыми карими глазами. Наверное, кузены или брат с сестрой. А потом они двигаются, предлагая мне встать между ними.

Их сострадание подсказывает, что, скорее всего, они потомки ордена Леонтии, целители, которые используют свою стабильную магию, чтобы исцелять всех остальных. Я занимаю предложенное ими место, потому что в этом году из моей провинции я единственная посвящаемая и совершенно одна. Но в основном я делаю это ради тепла.

Неподалеку прохаживается еще одна девушка, ее смуглая, оливковая кожа ничуть не раскраснелась на морозе. На мгновение она замирает и оборачивается, ее темные глаза с абсолютно нечитаемым выражением лица скользят по стоящей перед ней группе. Никто не двигается, чтобы предложить ей место, и я понимаю, что она тоже одна. Я чуть отодвигаюсь, чтобы освободить для нее пространство, но девушка справа от меня бормочет:

— Мариус.

И на секунду я замираю, как и все остальные.