Его поврежденный наглазник вспыхнул от боли. Он осторожно поднес к нему кончик пальца и обнаружил, что чашечка заполнена липким веществом. У него болела спина, прямо у основания, там, где она была выгнута назад, прижимаясь к изгибу колокола.

- Значит, мы не мертвы, - сказал он.

Хош ухмыльнулся, его худое лицо исказилось от страха. - Мы не так глубоко в мантии. Этого не может быть, иначе колокол бы уже рухнул. - Он колотил ногой по краю рамы люка, пытаясь расколоть ее каблуком.

Бзиа размял руки и пальцы ног. Он почувствовал смутное разочарование. Рыбалка была не самым безопасным занятием; он всегда знал, что однажды это его доконает. Но не сегодня - не так близко от дома, не после такого бесполезного погружения. - Ты заставишь люк провалиться внутрь, если будешь продолжать в том же духе.

- Это... - Удар - ... идея. - Удар. Удар.

- И что тогда? Будем плыть?

- Ты догадлив. - Удар, удар. - Мы потеряли трос. У нас нет других вариантов. - Рама уже начала раскалываться. Люк представлял собой деревянный диск, удерживаемый на месте внешним давлением на раму с фланцами. Как только Хош достаточно повредит фланец, люк легко опустится внутрь.

Бзиа выглянул в окно. - Мы недостаточно глубоко, чтобы колокол раздавило, но, безусловно, слишком глубоко для нас. Никто никогда не забирался так глубоко без посторонней помощи. До нас, должно быть, все еще девяносто метров.

- Тогда мы станем чертовыми легендами. Если у тебя нет идеи получше, ты, бесполезный болван. Помоги мне...

Но в этом Бзиа не понадобился.

С тысячью крошечных взрывов по всей раме фланец раскололся. Кусочки дерева с грохотом разлетелись по кабине; они полетели в лицо Бзиа, и он слабо отбил их. Затем люк упал вперед, поддавшись через мгновение. У Бзиа на мгновение возникло впечатление, что масса жидкости - плотной, янтарной и несжимаемой - заполняет пробитую кабину.

Деревянные лампы погасли, подавленные.

Затем она обрушилась на него.

Она омыла его конечности, проникла в рот, горло и наглазники; это было жесткое физическое вторжение, как будто в него вдавливались кулаки. Он ничего не мог видеть, слышать или пробовать на вкус. Он запаниковал и закрутил головой взад-вперед, пытаясь извергнуть мерзкую гадость из легких. Но, конечно, он не мог ее вытолкнуть; он был погружен в этот плотный, непригодный для жизни материал - в слой толщиной в девяносто метров.

Его легкие расширились, разрываясь от напора.

...И они нашли воздух. Фрагменты, занозы воздуха, которые жалили, пробиваясь из его легких в капилляры. Его грудная клетка вздымалась, увлекая за собой жидкость вокруг него. Здесь был воздух, но с незначительной долей его нормальной плотности.

Черт возьми, может быть, я смогу выбраться из этого....

Затем началось горение.

Это было по всему его телу, как тысяча иголок. И внутри него тоже - клянусь колесом! - обжигающее в легких и желудке; оно затопило капилляры, проходившие по его телу, превратив сеть тонких трубочек, пронизывавших его, в массу боли, каждый нитевидный капилляр был наэлектризован им.

Слишком плотный. Слишком плотный...

При таких экстремальных значениях плотности и давления ядра олова на всех поверхностях его тела искали новую стабильную конфигурацию. Ядра отделялись друг от друга и распадались на составляющие их нуклоны, которые затем устремлялись в огненный воздух в поисках единственного огромного гиперядра, заполнявшего сердце Звезды... Бзиа растворялся.

Он пнул жидкость, погружая в нее ноги. Он почувствовал тупой удар, когда ударился обо что-то головой. Должно быть, это была стенка колокола. Он почувствовал смутное удивление, обнаружив, что от знакомой внешней вселенной осталось что-то за пределами этого царства боли и растворения. Но он сумел сдвинуться с места. Он начал грести.

Он провел рукой по жидкости, изобразил на груди знак колеса. Он не мог видеть, но мог дышать и мог грести. Он собирался выбраться отсюда.

Он ударился верхней частью лица. Тогда он, должно быть, стоял лицом к задней стенке кабины; должно быть, его развернуло поступающей из мантии жидкостью. Он повернулся, развел руки за спиной по стене. Боль затмила его прикосновение, но он мог чувствовать изгиб стены, круглый профиль окна. Он представил себе кабину, какой она была в то последнее мгновение перед тем, как открылся люк. Хош был где-то справа от него.

Он оттолкнулся от стены и сделал гребок в ту сторону, нащупывая дорогу перед собой.

Его руки что-то нащупали. Это должен был быть Хош. Он провел руками по груди и голове Хоша; Хош не ответил. Кожа Хоша осыпалась под прикосновениями Бзиа - или, может быть, это была плоть собственных пальцев и ладоней Бзиа.

Он нашел руку Хоша и сжал ее в своей руке.

Два сильных гребка, и он обнаружил открытый люк. Он все еще был слеп, и его осязание слабело - возможно, с ужасом подумал он, оно никогда не вернется; даже если он выживет, возможно, ему придется жить в этой оболочке боли, без света и звука... Но он чувствовал край люка, осколки, оставленные храбрым пинком Хоша.