От нее пахнет не стерильностью и парфюмом, а сушеной мятой и теплым хлебом. Этот запах не требует держать спину прямо — он разрешает просто быть собой.

— Я как раз приготовила обед! — щебечет она, ни на миг меня не отпуская. — Они тебя там кормили вообще?!

В глазах волчицы появляется опасный блеск. Они… она так говорит о моей матери и клане? Словно не имеет к ним отношения. И они чужаки.

Но почему? Моя мать — ее дочь.

— Пойдем, родная. Макар отнесет вещи в твою комнату.

Внутри меня целый ворох сомнений. Почему-то, что изначально позиционировалось как ссылка, выглядит словно освобождение? Бабушка и дедушка явно любят меня и очень ждали.

Я не понимаю!

Неужели для моей матери жизнь здесь настолько неприятна? Почему она не чувствует этой пьянящей свободы, чистого воздуха? Мы же волки! Не люди!

Лес — наш дом. А не бетонные высотки.

Клан живет так, словно пытается слиться с человеческим обществом.

Здесь повсюду волчьи запахи. Я тяну носом, ощущая как минимум трех волков поблизости помимо бабушки и дедушки. Мои инстинкты словно обостряются.

Иду за ней в дом, но на пороге оглядываюсь. Лес виден через забор — густой, тёмный.

Мне кажется или между стволами мелькнула тень?

Волчица внутри вздрагивает, но я отворачиваюсь. Показалось. Наверное.

— Тут живут оборотни? — спрашиваю, когда мы оказываемся в просторной гостиной. Разуваюсь и босыми ногами топаю к мягкому ковру из медвежьей шкуры. Ступни утопают в высоком ворсе.

— Да, это волчья деревня, — улыбается бабушка. — Макар, ну, где ты там возишься?

Дедушка проходит с моей сумкой, разувается. Затем притягивает бабушку к себе и смачно целует в губы. Ого! Я густо краснею и отвожу взгляд. Мои родители никогда не позволяли себе такой нежности.

Я не привыкла…

Тут все другое. Более теплое, домашнее, понятное.

— Ева, — бабушка делает шаг ко мне, — посмотри на меня.

Я поднимаю глаза и сталкиваюсь с океаном мудрости. Бабушка сканирует меня тёплым проницательным взглядом.

— Твоя мать сказала, что ты нарушила законы клана, — тихо произносит она. — Я не стала спрашивать, какие…, но судя по тому, что ты одна, без своего заносчивого жениха, это связано с ним.

Чувствую болезненный укол в сердце. Пока ехала, я совершенно не подготовилась к этому разговору. Естественно, они хотят знать, почему меня сослали. Мать, очевидно, слишком стыдится непутевой дочери…

— Он изменил мне… — тихо произношу.

Вся сжимаюсь, ожидая осуждения. Я ведь сама навязывалась. Сама поехала туда…

— Боги, — рычит дедушка. — С кем?! Как вожак может так безответственно себя вести?!

Резкий удар кулаком в стену сотрясает воздух, я подпрыгиваю от неожиданности.

— Милая… — бабушка качает головой.

Я опускаю взгляд. Ком подкатывает к горлу, а слезы снова наполняют глаза. Я же освободилась! Почему тогда до сих пор так больно?

— Я сама виновата, — тихо произношу, но где-то глубоко волчица скалится: «Нет, не виновата». — Он всегда любил мою сестру.

— Твою сестру? Он изменил тебе с Владиславой? — глаза дедушки наливаются кровью. — Ублюдок! Почему твои родители такое стерпели? Это нарушение всех волчьих законов! Унижение наследницы клана!

— Так! — бабушка, увидев мое отчаяние, звонко хлопает в ладоши. — Мы все обсудим, но сначала Еву нужно накормить. Она вон какая худенькая! Тебя откормить надо, а потом уж и думать о том, кто там тебя достоин. Не тот, прошлый… тот точно не достоин.

Дедушка хмурится.

— Да, пошли, — бросает на меня странный взгляд.

На кухне светло и просторно. Тут большая печка, но при этом современный холодильник и плита с духовкой.

В этом доме современность гармонично сочетается с чем-то былинным. Словно из русской народной сказки.

Бабушка хлопочет у плиты.

— Тебе помочь, бабуль? — порываюсь, она жестом меня останавливает.

— Отдыхай, ты с дороги, Ева. Пока лучше расскажи, что конкретно у вас там случилось. Измена альфы испокон веков считалась страшным преступлением. А теперь, я смотрю, вошло в норму?

Молчу. Не знаю, что сказать. Ведь я узнала о том, что мой отец изменяет матери. И Костя совершенно не выглядел виноватым.

Однако что-то внутри сопротивляется.

Пытаюсь найти им оправдание по привычке, потому что признать их чужими слишком страшно.

— Я не знала… — выдыхаю. — Мне сказали, что истинной связи нет уже сотни лет и поэтому…

Резкая боль внизу живота заставляет вскрикнуть. Острая, глубокая. Словно в меня вонзили раскаленные иглы.

— Что такое? — дедушка подходит ко мне. — Ева…

— Я… не знаю, — от боли из глаз начинают течь слезы. — Видимо, что-то не то съела в поезде. Живот болит.

Дедушка встает, подхватывает меня на руки. Боль не проходит. Перед глазами начинает плыть. Внутри происходит что-то странное. Моя волчица с трепетом терпит это…

Меня словно медленно клеймят…