«Неважно», — подумала Гриза, лакомясь желе из медузы: «Мне здесь больше не спать до летних каникул». Девочка с энтузиазмом принялась за завтрак, поедая тост за тостом и сосиску за сосиской, запивая все это большими глотками горячего чая.

— Полегче! — рассмеялся отец. — Как ты уплетаешь еду, когда приедешь, — я вот-вот поверю, что тебя в Академии кормят одними корками да жидким бульоном!

Гриза быстро все проглотила, собираясь заговорить с ним о своей идее остаться для учения тут, но отец ее упредил:

— Надеюсь, тебе там нравится?

Прозвучало это чуть обеспокоенно.

— Конечно, мне там нравится! — отвечала Гриза решительно, сама не зная почему.

— Я хотел сказать... ты там себя чувствуешь хорошо? От тебя не требуют слишком многого только потому, что ты моя дочь? Никто не давит, чтобы была отличницей?

— Нет, папа, не волнуйся. Я хорошо учусь, потому что сама хочу, а не потому, что меня заставляют.

— Отлично! — радостно воскликнул ее отец. — Не забывай: уважение других к тебе никогда не сравняется по важности с тем, что ты испытываешь к себе самому!

— Вряд ли я забуду: ты мне эти слова повторяешь каждый день с самого моего рождения! — ответила Гриза. — Ты их должен выгравировать на фасаде дома. Это будет нашим семейным девизом...

— Отличная идея! Я это сделаю к твоему возвращению на летние каникулы.

— Папа, я просто пошутила...

— А я нет! — рассмеялся Элензо. — Каменотес здесь будет завтра же. Ну как, у тебя уже появились друзья? Ты по-прежнему общаешься с этой... Линой?

Да, она все еще дружила с Линой. Да, они хорошо ладили, да, они помогали друг другу с домашними заданиями и учебными проектами, нет, они не очень-то интересовались мальчиками, ну, может быть, Лина немного, но не Гриза. Гриза не находила мальчиков особенно интересными.

— Я успокоен! — сказал отец, потрепав ее по плечу. — Ну, может быть, Лина наконец поможет тебе понять, чем интересны мальчики... В твоем возрасте это нормально, в конце-то концов!

Гриза скованно кивнула. Никакой Лины не существовало. Она была не более чем уловкой, придуманной несколько месяцев назад, чтобы убедить отца в том, что дела с общественной жизнью у нее идут лучше некуда. На самом же деле за четыре года обучения в Академии Гриза так ни с кем и не подружилась. Другие девочки из ее класса находили ее странной — с ее темной кожей, пышной массой волос и привычкой проводить свободное время за чтением толстых сложных книг и постройкой или разборкой механизмов. Гриза, в свою очередь, не могла представить себя болтающей о мальчиках, хихикающей и глупо щебечущей.

Разве то, что ее утомляло слушать, как девочки в ее классе хихикают всякий раз, когда к ним приближается мало-мальски миловидный мальчик, делало ее ненормальной? Или известие о том, что толстушке Эммаре крайне пришелся по вкусу этот идиот Сирус Ворокл, как-то изменит ее жизнь? Она в этом искренне сомневалась.

Это кокотство — она специально придумала такое слово, чтобы обозначить манеру поведения своих сверстниц — раздражало ее до крайности.

Да и мальчики были ничуть не лучше: такое чувство, что ни один из них еще не сообразил, что дар речи годится не только на школьные перепалки и грубые шутки.

Ну почему никто из них не интересен, в пятнадцать-то лет?

Так что другие ученики ее избегали, и она отвечала им тем же. В любом случае ее не интересовали сплетни четверокурсниц, и она предпочитала дальше читать и перечитывать учебники любимых авторов по механике или автоматике. В конце концов, разве могут подростки сказать что-то более дельное, чем эксперты в тех предметах, которыми она мечтала овладеть? Гриза училась, чтобы однажды поступить в Циферблатное Командорство — легендарный инженерный университет, где лучшие из лучших учились строить и ремонтировать автоматы, молниебойные пушки, кругопланы, бронеходы и другие сложные машины, обеспечивавшие Микейской империи тактическое превосходство. Ей некогда было вращаться в обществе.

Впрочем, если вдуматься, Гризе следовало признать, что, быть может, именно это нескончаемое одиночество и вызывало неохоту возвращаться в Академию. Преподаватели высоко ценили ее как дочь Государственного инженера, верно, но притом и как блестящую ученицу. Чтобы поговорить с ней, приостанавливался сам примарх Иосефир, хотя эта беседа и часто вращалась вокруг молниеносной карьеры ее отца. Она чувствовала признание, восхищение... но все это совсем не то умиротворяющее тепло, что она ощущала рядом со своим отцом.

Да, замкнутость ее тяготила. Не иметь возможности обсудить с кем-то, что она читает, представляет, что жаждет понять или построить, свои мечты или желания... Это угнетало. Она предпочла бы оставаться дома, чем возвратиться в школу.