Ардан подошел к Елене. Она выглядела усталой – осунувшейся, с темными мешками под глазами, с потрескавшимися губами, с волосами, собранными в наспех скрученный узел. Будущая ученая похудела, и ее скулы, которые раньше были мягкими и округлыми, теперь проступали под кожей резче и четче прежнего. Но при этом она была счастлива – счастлива так, как может быть счастлива только мать, которая не спит неделями, забывает есть и не помнит, когда в последний раз смотрела в зеркало, и при этом каждую секунду чувствует себя самым радостным человеком на земле.

Елена посмотрела на Арда, кивнула и протянула ему сверток.

Он принял его, и мир вокруг изменился.

Сверток казался таким легким… Таким легким, что Ард на мгновение испугался. Ему показалось, словно внутри ничего нет; будто одеяла и покрывала пусты; как если бы кто-то пошутил, и сейчас все рассмеются, и окажется, что ребенка-то здесь и нет вовсе. Но потом он почувствовал тепло. Такое крохотное, очень мягкое и невероятно живое тепло, исходившее из глубины ткани. Оно казалось таким настоящим, таким неподдельным, что у Арда перехватило горло.

Он никогда в жизни не держал ничего настолько хрупкого.

Он нес сверток к алтарю медленно, осторожно, бережно, как нес бы сосуд из тончайшего стекла по краю обрыва. Каждый шаг он выверял точнее любой формулы, каждое движение рук контролировал отчетливее собственной Лей, и ему казалось, что любое неосторожное колыхание может разбить то, что он сейчас держал.

Хотя разумом он понимал, что дети не бьются, что они крепче, чем кажутся, что… Но разум молчал, а с Ардом говорило что-то другое – что-то древнее, глубокое, то самое, что заставляет каждого, кто берет на руки новорожденного, вдруг перестать дышать.

Он посмотрел на ее лицо.

Девочка спала. Маленькая Агнесс, дочь Бориса и Елены, спала так безмятежно, как спят только те, кто еще не знает, что мир бывает страшным не только во снах. Пухлые щечки, розовые и гладкие, лежали на конверте из простыней, и сама она мило посапывала, морща крошечный нос-пуговку. Ее ресницы – темные, густые, непропорционально длинные для такого маленького лица – чуть подрагивали, и Ард подумал, что ей, может быть, снится что-то хорошее. Что-то такое, чего взрослые уже не умеют видеть в своих таких сложных и запутанных снах.

Совсем маленькая. Абсолютно невесомая. И в то же время самое ценное, что Арди когда-либо держал в руках. Не гримуар, не накопители стоимостью в тысячу эксов, не отцовский нож, не древние свитки и книги Атта'нха… Ребенок. Живой и теплый.

Он слышал, как билось ее сердечко – миниатюрное, размером с пирожок, частое-частое, как стук маленького молоточка по столь же маленькой наковальне. И этот стук казался юноше самым громким звуком во всей церкви.

Священник Георгий встал у ларца и посмотрел на Арда. Спокойно, без торжественности, без того елейного выражения, которое Ард видел на лицах других священников и которое всегда вызывало в нем смутное раздражение. Георгий смотрел так, как смотрит друг, который понимает, что тебе трудно, и не собирается делать вид, что это не так.

– Повторяйте за мной, Ард, – тихо сказал он.

И Ардан повторял. Слова молитвы, порой длинные, иногда витиеватые, рожденные раньше Империи, текли из его губ, а он не мог их запомнить. Если честно, то он и вовсе не слышал собственного голоса. Не видел ни стен, ни витражей, ни пылинок в солнечных лучах.

Он видел только лицо Агнесс – пухлые щеки, нос-пуговку, подрагивающие ресницы. И слышал только ее сердце.

Тук-тук.

Тук-тук.

Как если бы кто-то очень тихо, но в то же время отчаянно настойчиво стучался в дверь, просясь поскорее войти в порой страшный, иногда пропитанный болью, но столь прекрасный дом.

Георгий кивнул, и Ардан, подняв сверток, склонился над ларцом. На мгновение, на самый краткий миг, так, чтобы тепло свечи коснулось одеяла, но не более, он опустил ребенка к огню. Пламя качнулось, словно потянувшись навстречу, и на лицо Агнесс упал золотистый отсвет, и в этом отсвете ее щеки стали еще розовее, а ресницы – еще темнее. Она поморщила нос, но не проснулась.

Ард вынул сверток из ларца и прижал его к груди.

Возможно, все аплодировали. Кажется, Борис с Еленой тут же подлетели к нему, и Елена потянула руки к дочери. Наверное, Борис обнял их обоих, и его глаза блестели так, что Ард отвернулся, потому что это было слишком – слишком много счастья на одно маленькое помещение. Вроде как священник Георгий осенил их всех священным символом Светлоликого. Может даже, Аркар что-то гаркнул с задних рядов, и его бас громом прокатился под сводами церкви. Вероятно, Тесс звонко и легко рассмеялась. А Бажен наверняка сказал какую-то глупость, но беззлобную…

Но Ардан всего этого не помнил.

Он все никак не мог отвести взгляда от дитя. Даже когда Елена забрала Агнесс из его рук, даже когда сверток перешел в материнские руки и маленькое тепло покинуло его ладони, Ард все еще смотрел. На крошечное лицо, на подрагивающие ресницы, на нос-пуговку.

И возможно, ему, конечно, только показалось, но после того, как он вытащил руки из ларца с одной-единственной свечой, те стали меньше пахнуть кровью. Совсем немного. Едва уловимо. Пусть даже если и никто, кроме него самого, этот запах и не чувствовал.

* * *