Мои глаза скользят вниз по его груди, частично обнаженной там, где одеяло сползло. Мерцающий свет пляшет на его коже, освещая клеймо, выжженное на ней, извилистые линии рубцовой ткани, тянущиеся по твердым мышцам, резко выделяющиеся на фоне жара его кожи. Это отметина, которая всегда меня тревожила, что-то жестокое и преднамеренное, рана, ставшая постоянной.

Я замечала ее раньше, но не понимала, что она значит. Помню, как спросила в первый раз, как он едва взглянул на меня, отмахнувшись, будто это пустяк. «Мой отец был психом», — пробормотал он, прежде чем увести разговор в другую сторону. Его тон ясно дал понять, что это все, что он готов мне дать.

К тому времени я привыкла к его уклончивости. Привыкла к тому, как он перенаправляет разговор, закрывая двери прежде, чем я успеваю их открыть. И я позволяла ему. Я никогда не давила, не допытывалась, потому что тогда я думала, что держать его рядом означает не просить слишком многого. Я думала, что если дать ему пространство, если подождать, он, возможно, когда-нибудь впустит меня.

Но теперь, зная все об «Ассамблее», о той власти и насилии, что движутся в тени, формируя жизни, хотите вы того или нет, пазл начинает складываться.

Медленное, тревожное чувство закручивается в животе, и прежде чем я успеваю себя остановить, мои пальцы тянутся к приподнятым линиям клейма.

Я ожидаю, что он вздрогнет, отодвинется, как всегда, когда кто-то подходит слишком близко. Но нет.

Вместо этого он шевелится, его вдох прерывает тишину, дыхание перехватывает. Его глаза распахиваются, тяжелые со сна.

Он застает меня на полпути, моя рука застыла на его груди. Жар исходит от его кожи, но я едва чувствую его из-за напряжения, сгустившего пространство между нами.

Мгновение мы оба молчим.

Воздух густой, заряженный, гудящий.

— Это… клеймо, — тихо говорю я, будто констатация очевидного как-то сделает этот момент менее опасным, менее интимным.

Его взгляд не дрожит, не отводится от моего. Он позволяет мне смотреть. Позволяет касаться.

— Верно.

Его голос ровен, бесстрастен. Будто он решил, что теперь — наконец — он расскажет мне все, что я захочу знать.

Больше никаких секретов.

Мое сердце пропускает удар при этой мысли, вспышка чего-то, чему я отказываюсь давать имя, и я заталкиваю надежду куда-то глубоко.

Было бы глупо так думать.

Я сглатываю, мои пальцы все еще задержались на шраме. Мысли лихорадочно ищут, что сказать, что-то, что не заставит меня звучать так, будто мне не все равно.

— Это… это было больно?

Глупый вопрос. Наверное, самое тупое, что можно спросить. Но я не знаю, что еще сказать, и не хочу, чтобы он замолкал.

Кривая улыбка трогает его губы, но в ней нет веселья. Только что-то темное. Пустое.

— А ты как думаешь?

Я колеблюсь, прикусывая щеку изнутри. А затем, еще тише:

— Зачем ты это сделал?

Вопрос повисает между нами, тяжелее предыдущих. Он слышит, о чем я спрашиваю на самом деле — зачем клеймо, зачем эта жизнь, зачем все это?

И мне кажется, он может действительно ответить.

Я хочу знать, почему он вообще связался с «Ассамблеей» — что может заставить человека пойти по этому пути, что может заставить остаться.

Его челюсть сжимается, и на секунду я думаю, он снова отмахнется, оттолкнет меня полуправдой и молчанием.

Но затем он двигается.

Откидывается на подушки, его рука все еще обвивает мою талию. Все еще держит меня.

— У меня не было выбора, — наконец говорит он, голос хриплый, будто слова с трудом выходят наружу. — Мне было четырнадцать. Это было частью моего многолетнего посвящения.

Мое сердце сжимается.

Четырнадцать — это так чертовски мало.

Он выдыхает, глаза устремляются в потолок, будто он может убежать от того, что будет дальше.

— Это было не только это, — продолжает он, указывая на клеймо. — Были… другие вещи. То, о чем я не люблю говорить. — Он замолкает, челюсть ходит ходуном. — То, о чем не могу говорить. То, что держит меня привязанным к ним. — Его глаза встречаются с моими, темные и затененные, целая жизнь невысказанного свернулась в них. — Меня заставляли делать многое в этой жизни, morte mea.

И даже не уточняя, не произнося худшее вслух, я понимаю.

Я чувствую это по тому, как напрягается его тело, по тому, как он все еще ждет, что я отодвинусь. Что меня стошнит от отвращения.

Но я не двигаюсь. Я просто смотрю на него, пытаясь собрать воедино того мальчика, которым он был, и мужчину передо мной, того, кто думает, что у него нет выхода.

И я ненавижу это.

Я ненавижу «Ассамблею».

Я ненавижу тех, кто это с ним сделал.

И больше всего я ненавижу, что он все еще считает, что принадлежит им.

Уязвимость в его голосе пронзает меня, сдирая слои высокомерия и безразличия, которые он всегда носил, как броню.

Теперь я вижу за всем этим, вижу мальчика, у которого никогда не было выбора.

И я ненавижу, что никогда даже не задумывалась об этом до сих пор.

Я ничего не говорю, не пытаюсь заполнить тишину пустыми словами, которые ничего не изменят. Вместо этого я придвигаюсь ближе, кладу голову ему на грудь, слушая ровный ритм его сердцебиения.