Так не должно было случиться.

Не так. Не так чертовски скоро.

Но может — может, это именно то, что мне было нужно.

6

Какой же, блять, райский островной отдых.

КРУЗ

Я иду по пирсу, руки глубоко в огромном пальто, которое одолжила у Эзры. Оно толстое и тяжелое, слишком большое для меня, подол касается бедер с каждым шагом. Ткань хранит его насыщенный темный аромат — запах дыма от костра, кожи, чего-то отдаленно напоминающего кофе. Он задерживается в складках, окутывая меня, тихое утешение против колючего ветра, хотя я никогда не признаю этого вслух. Рукава полностью скрывают мои кисти, пальцы теряются в избытке ткани, но я не утруждаю себя их закатыванием. Тепло того стоит.

Дни слились в один вялый, затянутый туманом круговорот — петля медленного восстановления и беспокойных ночей. Боль в ребрах притупилась до ровного, настойчивого пульсирования, она уже не перехватывает дыхание, но все еще напоминает о том, через что пришлось пройти моему телу. Синяки, когда-то глубокие и багровые, начали бледнеть, их яростные фиолетово-синие оттенки смягчаются до приглушенных желтых и зеленых тонов. Теперь я могу двигаться, не морщась от боли, но усталость — это совсем другое.

Сам остров погрузился в тревожный ритм вокруг меня. Завывания ветра и удары волн стали фоном для этой тишины, постоянная борьба за выживание перетекает в нечто почти сносное. Но это спокойствие обманчиво, словно затишье перед бурей. И как бы я ни старалась это игнорировать, меня не покидает чувство, что за горизонтом меня ждет нечто невидимое, но неизбежное.

Холод здесь чувствуется намного сильнее, чем в глубине материка — у ветра будто есть зубы. Он врывается с бескрайнего открытого океана, неся с собой солоноватый запах соли и водорослей, ту самую свежесть, которая щиплет нос и заставляет глаза слезиться. Деревянные доски под ногами поскрипывают при каждом шаге, выцветшие и посеревшие от многолетних штормов и безжалостных приливов. Пирс уходит вперед, в неспокойную воду, где волны бьются о сваи, их ровный ритм нарушается лишь изредка, когда под поверхностью что-то крупное с силой ударяется о столбы.

Меня здесь не должно быть по множеству причин, и самая незначительная из них — то, что пирсы, без сомнения, лиминальные пространства: между землей и морем, между безопасностью и неизведанным.

Моя бабушка всегда предупреждала меня о таких местах, хотя она имела в виду дома, в лесах, где промежуточные пространства принадлежали вещам, которые нельзя называть. Двери, ведущие не туда, куда должны. Лестницы, ведущие в никуда.

Но стоя здесь, с черной водой подо мной и ветром, впивающимся в пальто, я не могу отделаться от чувства, что те же правила применимы и здесь. Что если я дойду до конца этого пирса и слишком долго буду смотреть в воду, что-то может посмотреть в ответ.

От этой мысли дрожь пробегает по позвоночнику, холоднее ветра, но я не оборачиваюсь.

Потому что дело в том, что мне как бы нравится испытывать судьбу.

Судьбу по имени Эзра.

Он не хочет, чтобы я была здесь, отчего стоять на краю этого гниющего пирса еще приятнее.

За пирсом остров кажется заброшенным, жуткая тишина оседает на скалистых утесах и скелетоподобных останках деревьев, лишенных листвы стихией. Далекий маяк стоит, как безмолвный страж, его белый фасад покрыт полосами соли и дождя, фонарь темен. Облака низко нависают над горизонтом, тяжелые и синеватые, поглощая тот скудный свет, что еще остался. Шторм, грозивший весь день, затаился где-то рядом, ожидая.

Каждый вдох мучителен, холод проникает глубоко, втискиваясь в легкие, будто пытается там укорениться. Суровое напоминание, что я не выбирала это место. Я не выбирала ничего из этого.

Какой же, блять, райский островной отдых.

Я держу голову опущенной, не отрывая глаз от неровных досок под своими ботинками, заставляя себя сосредоточиться на каждом шаге, на ощутимой надежности дерева под ногами. Не обращая внимания на редкий скрип, раздающийся внизу — мягкие, протяжные звуки, почти напоминающие шепот. Слишком тихие, чтобы разобрать слова, но достаточно громкие, чтобы держать нервы на пределе. Я говорю себе, что это просто ветер, просто старые доски и перераспределение веса. Но это не мешает моим плечам напрягаться, а коже покрываться мурашками, словно за мной кто-то невидимый наблюдает.

Эзра предупреждал меня о пирсе, говорил, что он ненадежный, что не стоит ему доверять. Но когда я бросаю взгляд на выцветшую древесину, простирающуюся впереди, я не вижу в ней ничего плохого.

Он выдерживает мои шаги, не стонет в знак протеста (слишком сильно), не проваливается. И все же я достаточно хорошо знаю Эзру, чтобы понимать: его предупреждение было не только о прогнивших досках.

Я усмехаюсь его гиперопеке, несмотря на себя, но даже эта усмешка кажется пустой. Словно я пытаюсь удержаться за что-то светлое в месте, полном решимости поглотить это целиком.