— Что сказал Хеннинг Гранд? Это ведь он звонил Лауритсу перед тем, как мы вошли в зал?

— Да… По-моему, обычное: если младшему брату понадобится, он готов вернуться домой и так далее.

— Он всё ещё считает Лауритса избалованным везунчиком?

— Полагаю, — улыбается Роберт.

Через несколько минут чёрная машина прижимается к тротуару и останавливается перед подъездом Нины на Вестманнагатан, 55. Она отстёгивает ремень, говорит, что увидятся завтра и что Роберт знает, где её найти, если помощь понадобится раньше.

— Спасибо за всё, — говорит он и смотрит ей в глаза.

— Я ради тебя сделаю что угодно, — серьёзно отвечает она и выходит.

Пока водитель выезжает из центра Стокгольма, Роберт смотрит рабочий телефон: уже триста двенадцать новых сообщений. Убирает его в сумку, берёт личный и пишет жене Эмели, что скоро будет дома. Через четверть часа машина едет по Верингавеген в Юршхольме и сворачивает в высокие ворота.

Хруст шин по гравию затихает. Роберт берёт сумку, водитель открывает заднюю дверь, он благодарит и выходит.

Ещё до того, как открыть входную дверь, слышит, как дочь разминается за роялем: гаммы бегут по октавам.

Он входит в прихожую, сбрасывает туфли и оставляет их на мраморном полу — нет сил вставлять колодки. Просто проходит через большую гостиную в кабинет, ставит сумку на стол, достаёт папку клиента и запирает в шкафу для документов. Снимает пиджак, развязывает галстук, расстёгивает ворот рубашки и останавливается перед окном с переплётом из свинцовых полос, выходящим в сад.

Внезапно начинает часто дышать, кладёт обе ладони на подоконник, чувствует пот на лице и прислоняется лбом к стеклу.

— Успокойся, — шепчет он. — Да успокойся же, чёрт возьми…

Он надувает щёки и выдыхает так медленно, как только может, разворачивается, идёт к столу, дрожащими руками вытягивает несколько тонких бумажных салфеток из серебристого держателя и вытирает лицо.

Отпирает верхний ящик, достаёт таблетку из баночки и глотает без воды, снова запирает, немного ждёт и выходит из кабинета.

В гостиной наверху его дочь Стелла сидит очень прямо перед белым роялем и играет сонату Франца Шуберта. Для этой вещи руки у неё пока маловаты, но звучит уже очень хорошо.

Пока Роберт слушает, дрожь постепенно уходит.

Ближе к концу начального allegro он переносит вес с одной ноги на другую, и деревянный пол под ним скрипит. Стелла резко прекращает играть и оборачивается. Ей семь лет, большие передние зубы, аккуратно расчёсанные волосы и трогательная мимика; она ещё маленькая, тоненькая, живёт в детском мире фантазии.

— Папа! — кричит она и бежит к нему.

Он поднимает её, целует, говорит, что звучит невероятно, и кружит.

— Скажи это маме, — шепчет Стелла, когда он снова ставит её на пол.

— Я боюсь, — шепчет он в ответ.

Из спальной части дома по коридору доносятся шаги. Стелла бежит назад и садится за рояль ровно в тот момент, когда входит её мать Эмели.

Она высокая и светловолосая, красивая, едва тронутая средним возрастом; одета со вкусом, макияж неброский, вокруг всегда слабый аромат мыла Chanel, которым она пользуется.

Эмели показывает Роберту пальцами букву L — «loser» — а затем подходит и прохладно целует его в губы.

— Нет, правда, как жаль, — говорит она.

— Что? — спрашивает Стелла. — Что жаль?

— Папа проиграл дело, — отвечает Эмели.

— Папа никогда не проигрывает.

— Почему ты не играешь? — спрашивает мать.

— Роялю надо было отдохнуть, — улыбается Стелла.

— У тебя осталось сорок минут, — непреклонно отвечает Эмели.

— Уже очень хорошо звучит, — говорит Роберт.

— Нет, — отвечает Эмели.

За её спиной он строит Стелле испуганную гримасу, затем они оставляют девочку в гостиной и спускаются.

— А если серьёзно, — говорит он. — Не дави на неё слишком сильно. Знаешь, если она потеряет радость, музыка умрёт.

— Пытаешься сменить тему?

— Профессиональная болезнь.

Они входят в большую гостиную. Роберт подходит к лакированному дубовому серванту, достаёт из холодильника бара бутылку дорогой водки, наливает в бокал для мартини, разрезает лайм и выжимает немного сока.

— Что на самом деле произошло?

— Не знаю. Они полностью приняли версию обвинения… Завтра сядем и всё разберём, — говорит он и отдаёт ей бокал.

— Зато в суде ты выглядел очень элегантно, — улыбается она.

— Спасибо, — отвечает он, возвращается к низкому шкафу и наливает в низкий стакан солодовый виски комнатной температуры.

— Тебе тяжело из-за приговора? — спрашивает она и осторожно пьёт.

— Немного, — отвечает он и пожимает плечами.

— Ты знаешь, со мной можно поговорить, — говорит она и спокойно смотрит ему в глаза.

Он поднимает стакан в её сторону и пробует виски.

— Взаимно.

— Правда? — спрашивает она и садится на подлокотник огромного дивана.

— О чём ты?