Эрик садится на край кровати, сбоку смотрит на её лицо в зеркале, с трудом сглатывает и делает вдох.

— Ты всё ещё считаешь, что тогда я тебя предал? — спрашивает он.

— Нет.

— Считаешь. Я вижу.

— А сам ты что чувствуешь? — спрашивает она и встречается с ним взглядом.

— Я действительно ненавидел… всё, что вообще отстаиваю, — отвечает он. — Но тогда я… тогда я не понимал, что ты, я хочу сказать, пытала и убивала людей, которые…

— Перестань, — перебивает она. — Какого чёрта! Это не я, я не такая. Меня заставляли, я была жертвой, я…

— А всё это тогда что? Сегодня ночью? Мне просто трудно соединить одно с другим, — говорит он.

— Эрик, просто я готова на всё, чтобы спасти Орландо.

— Я тоже.

Мона натягивает брюки и поднимает с пола тёмно-красную толстовку.

— Ты считаешь, что Орландо забрали по моей вине? — спрашивает он.

— Если бы я была рядом, они бы этого не сделали, — отвечает она.

— Но тебя не было, — резко говорит он и встаёт с кровати. — Тебя никогда нет рядом, потому что тебя разыскивает весь мир. Я был один, как всегда…

Мона отводит взгляд, лицо темнеет, складка между бровями углубляется, челюсти напрягаются.

— Прости, — говорит он и кладёт ладонь ей на плечо.

— Всё нормально, — тихо отвечает она.

— Нет, прости… Это тебе было тяжело, это ты была одна. Я знаю, правда знаю.

Она начинает плакать. Эрик обнимает её и шепчет успокаивающие слова в волосы, пока слёзы не перестают течь и дрожь не унимается.

— Я просто так невероятно по тебе скучал, — говорит он в её чёрные кудри.

— Ты знал, что я не обычная девчонка.

— Да, но…

Она отступает на шаг и смотрит на него.

— Но что?

— Ты меня немного пугаешь, — говорит он и широко улыбается собственным словам.

— Бу, — игриво отвечает она.

— Перестань, мне и правда страшно.

Она протягивает руку и гладит его по щеке.

— Смотри, я очень добрая.

Уголки её губ едва сдвигаются. Мона встаёт на цыпочки и целует его; Эрик чувствует сухие губы, потом влажное тепло рта и горячий язык.

Они прижимаются друг к другу, гладят плечи, спины и шеи, дыхание становится тяжелее.

Мона наступает на декоративную подушку и, оступившись назад, увлекает его за собой. Они врезаются в стену, и бубен Роберта Планта с фестиваля в Роскилле тихо звякает.

Они смотрят друг другу в глаза с беззащитной тоской, раздеваются и роняют одежду на пол.

— Я не брила ноги, — почти беззвучно говорит Мона.

Она тянет его к кровати. Эрик ложится сверху, между её бёдер, и входит в неё.

Мона тихо вздыхает и закрывает глаза.

Он нежно берёт губами её правую грудь, потом целует ключицы, шею и подбородок.

Они занимаются любовью молча, тесно и напряжённо, одновременно узнавая и заново открывая тела друг друга. Оба понимают: они делают то, чего хотели всё это время, хотя это без сомнения сделает их жизнь гораздо сложнее.

Мона обнимает Эрика за спину, движется навстречу его толчкам, отвечает бёдрами, ускоряет ритм, дышит всё чаще и прижимается губами к его плечу.

• • •

Почти четверть седьмого утра, когда Эрик подъезжает к воротам Эриксберга. Он сбрасывает скорость, останавливается, здоровается с охранником и перебрасывается с ним парой слов, пока высокие ворота заповедника распахиваются.

Эрик едет дальше по узкой дороге, которая вьётся вдоль крутых склонов и через густой лес к большому гостиничному комплексу.

Когда зазвонил будильник, Мона исчезла, словно никогда не приходила к нему домой. Эрик механически выполнил всё по расписанию, будто другого пути не существовало: быстро принял душ, оделся, сел в машину, посмотрел на часы и выпил две таблетки трамадола.

Гравийная площадка и бледный фасад главного здания лежат в тени, а окна мансард пылают в утреннем солнце.

Эрик ставит машину на служебной парковке и отстёгивает ремень безопасности, когда телефон подаёт сигнал.

Пока он открывает сообщение, успевает надеяться, что задание отменили.

Белль прислал короткое видео из гравийного карьера: в бледном утреннем свете Орландо с тревожным лицом и широко раскрытыми глазами стоит перед конвейером, который несёт бесконечную вереницу больших камней к содрогающейся дробилке. С другой стороны вылетает щебень, складываясь в идеальный вулканический конус. Бледная пыль висит в рассветном воздухе.

Эрик распахивает дверь и его рвёт рядом с машиной.

Он вытирает рот, откидывается назад, берёт бутылку воды из держателя, полощет рот, сплёвывает и снова прислоняется к сиденью.

— Господи, господи, господи, — шепчет он.

Пытаясь унять дрожь в руках, Эрик складывает их на коленях, словно для молитвы. Желудок снова сводит, он наклоняется в сторону, но рвать уже нечем — только сплёвывает и думает, что должен взять себя в руки.