Мне двадцать. Празднование можно было бы назвать рядовым, если бы не присутствие Павла. Находясь рядом с ним за столом, я чувствовала одно лишь сплошное, звенящее в моем оцепеневшем теле напряжение. Не ела толком. Боялась даже воды глотнуть. Казалось, любое сокращение глотки вызовет удушье.

Как же я буду с ним жить?

Ведь совсем скоро, через какие-то три месяца, мне придется каждый вечер сидеть рядом с ним за столом. А потом… Ложиться в одну постель.

Едва впускаю в сознание эту мысль, всю меня охватывает паника. Резко дергаю смеситель и маскирую надсадное дыхание за шумом воды.

– Что это за напор? – тут же реагирует мама. Вклиниваясь рядом, регулирует подачу воды до тоненькой струйки. А у меня выбивает остатки воздуха. – Сколько я вас учить должна? Экономность, скромность и неприхотливость – одни из главных достоинств женщины.

Кислорода становится так мало, что в какой-то момент за попытками его вдохнуть я как будто глохну. Мама продолжает говорить, но я ее не слышу. Пока полонивший меня кокон тишины не разрывает громкий стук в дверь.

Вздрагиваю и мимоходом отмечаю, что все продолжают заниматься своими делами – папа не отрывает взгляда от телевизора, девочки складывают скатерть и метут пол. Смотрю через все пространство на входную дверь, чувствуя, как внутри из самого низа живота какая-то странная волна поднимается.

Мама стряхивает с рук воду и идет открывать. Я продолжаю стоять, забывая даже о том, что вода продолжает бежать. Пока вдруг Соня не подходит и не закручивает кран. Буквально сует мне в руки полотенце, машинально промокаю ладони.

Дверь распахивается, и мое сердце останавливается.

Глаза в глаза.

Застывшее, словно желе, пространство. И дрожь – непреодолимая, трескучая, сумасшедшая. Резкий запуск сердца. И новая пауза. Огромная пропасть в линии жизни. Мощный толчок – натяжение плоти изнутри. Непомерное расширение грудной клетки. Жесткий стопор. И следующий размах – ребра трещат.

Вы когда-нибудь умирали от любви?

Я умираю. Просто от того, что вижу его. И в первые секунды меня даже не пугает то, что Чарушин пришел в наш дом. Не успеваю подумать о том, как на это отреагируют родители. Ничего не страшно, пока он, не моргая, смотрит на меня.

– Добрый вечер! – разрушает тишину мамин голос.

И вот после этого меня начинает колотить.

Катастрофа… Катастрофа… Катастрофа…

Только одно слово, одно безапелляционное и ужасающее понимание стучит у меня в висках.

– Добрый вечер, – Артем сдержанно и, как мне кажется, чертовски обаятельно улыбается моей маме. Я будто улетаю, бесконечно ломая голову: в каком бреду я нахожусь? – Могу я войти?

Лица мамы я не вижу, но улавливаю в ее движениях какую-то оторопь. Подвигается, явно пребывая в каком-то ступоре. Сумей она сориентироваться, этот визит так бы и закончился. Однако Чарушину везет, и он оказывается посреди нашей гостиной.

Шок для моего сознания невероятный!

Я едва дышу, пока Артем с той же уверенностью держит на себе все внимание.

– Добрый вечер, – на этот раз слегка кивает отцу.

Тот не сразу соображает подняться. На пару с мамой с каким-то неприличным, смущающим меня изумлением откровенно таращатся на Чарушина. Почти не двигаясь, разглядывают его модельную стрижку, дерзкую сережку в ухе и дизайнерскую одежду. Да, он выглядит дорого. Пахнет дорого. Все в нем кричит об этом. Понимаю шоковое состояние родителей и все равно стыжусь.

– Меня зовут Артем Чарушин, – представляется парень так же спокойно, будто не замечая того, что он никак не вписывается в картинку нашего затертого, блеклого мирка. Находит взглядом меня, прежде чем заявить: – Я люблю вашу дочь. Лизу, – уточняя, какой-то вызывающей жадностью меня пронизывает. Мгновение, но, уверена, эту вспышку засекают все. У меня же и вовсе выбивает дух. Во всем теле такая слабость возникает, что, кажется, сейчас рухну на пол. Вся дрожу. Мелко-мелко, но каждым миллиметром своего организма. – Я хочу, что бы она была моей, – выдвигает Чарушин дальше. Моргает, стискивает челюсти, сглатывает и, приоткрывая губы, совершает решительный вдох – все-таки нервничает. Только этим и выдает. – Хочу ухаживать за ней. С вашего позволения.

Меняя стиль своего изъяснения на тот, который будет угоден моей семье, лишь подчеркивает свою настойчивость. И все равно то ли выглядит, то ли звучит поразительно порочно. А может, все вместе, это ведь Чарушин.

Сгребая пальцы в кулаки, судорожно врезаюсь ногтями в кожу. Нормально функционировать не могу, но кое-как удается хватать короткими рывками кислород.

У родителей, что неудивительно, тоже никаких слов не находится. С таким же одичалым потрясением наблюдают за тем, как Артем шагает ко мне и протягивает цветы.

– С днем рождения, Лиза.

Второй раз замечаю его переживания, когда он, впиваясь в меня напряженным взглядом, несколько раз нервно кусает губы.

– Примешь? – голос звучит гораздо ниже.