– Ну, естественно, – странно цыкает. Правда, сходу сбавляет обороты. – Что насчет палаты? В какую определять?

– А что на выбор?

– Платная или бесплатная.

– Платная.

– Одноместная или двуместная?

– Одноместная.

Женщина кивает и что-то записывает. Я тем временем достаю из кармана несколько мятых купюр и припечатываю их к журналу, в котором она царапает ручкой.

– О том, что палата платная, и что я тут все оплатил, никто не должен знать, – предупреждаю, когда медработник вскидывает на меня взгляд. – Скажете, что все за счет государства. А палат других свободных не было. Это понятно?

– Еще бы, – выговаривает так же недовольно, как и до этого, но бабло сгребает.

– Вообще обо мне ни слова, – добавляю я внушительнее. – Девушку привезли одну.

– Это кому так говорить?

– Родне пациентки.

– А-а-а, – тянет и хмыкает. Ненадолго задерживает взгляд. Ненадолго, потому как быстро наглость свою теряет. Утыкается в журнал типа по делу. Попутно бормочет: – Я за себя ручаюсь. А со следующими сменами отдельно, если что, договаривайтесь.

– Сколько она здесь пробудет?

– Это не я решаю.

– Ну, вы же примерно знаете?

– От недели до двух, – сообщает неохотно. – Но некоторые и на пятый день срываются. Факторов много.

– Понятно, – киваю я.

Забираю чек на оплату и отхожу.

Нет, я не сволочь. Но, черт возьми, при мысли, что получу возможность беспрепятственно видеть Богданову, не могу сдержать безумно втопившее на радостях сердце.

18

Я боялась, что ты больше не придешь...

© Лиза Богданова

Когда меня перевозят в палату, теряюсь, не обнаружив там Чарушина. Думала, что он ждет. Обещал ведь… Но в помещении пусто. Его нет.

Зато почти сразу же появляются папа с мамой. Наверное, им сообщили из академии, и они примчались, как только смогли. Я, конечно, увидев их, вздыхаю с облегчением, что Артем ушел. Но… Это чувство оказывается мимолетным. Очень быстро благоразумие уступает место огорчению. И даже какой-то обиде.

Сама себя не понимаю. Готова заплакать.

– В аптеке сумасшедшие цены, – возмущается запыхавшаяся мама. – Хорошо, что часть лекарств тебе все-таки выдали. Я уже завтра в нашу «социальную» забегу и докуплю все остальное. Здесь покупать нельзя. Чистый грабеж!

– Ясно, – бормочу я невпопад.

– Так, ладно, – мама, как обычно, метеором мечется по помещению. – Чистое белье тебе в шкафчик сложу. Тут еще постельное, если вдруг нужно будет поменять, – рассказывает, громко хлопая дверцами. – Продукты в тумбочке. Все необходимое: чай, сушки, яблоки…

– Мне ведь нельзя, мам, – осторожно обрываю я ее. – Врач сказал, пока ничего не есть. Даже не пить. Только губы мочить. Завтра бульон, йогурт натуральный… Что-то там еще…

– Да? – удивляется. И тут же расстраивается: – Мне не сказали.

– Не успели просто.

– Ну, ничего, – берет себя в руки мама. – Завтра с утра тебе и бульон сварю, и йогурт сделаю.

– И то, и то нежирное должно быть.

– Конечно, – кивает сама себе. – А яблоки запечем.

– Не нравится мне, что Лизавета здесь одна будет оставаться, – хмуро замечает молчавший до этого папа. – Тут ведь смешанное отделение. Я видел мужчин на коридоре. Нехорошо получается.

Вся имеющаяся в моем организме кровь резко бросается вверх и опаливает жаром мое лицо. Кроме неловкости, чувствую себя почему-то оскорбленной. Но говорить что-то, конечно же, не смею.

– Толь, ну я спросила, можно ли с ней остаться, – тихо замечает мама. – Сказали, что после восемнадцати лет совместное пребывание с ребенком не предусмотрено.

Представляя, как на них с отцом смотрел медперсонал, я еще сильнее краснею.

– Что тут сделаешь? – продолжает мама. – Вроде как больница… Должен быть порядок.

Папин взгляд я выдерживаю с трудом. Нервно сглатываю, когда он, поджимая губы и закладывая за спину руки, отворачивается к окну. Сдавленно выдыхаю.

– Плохо, что твой телефон остался в академии, – говорит мама с каким-то укором. Будто я перед тем, как сесть в «скорую», должна была ползком вернуться в раздевалку и забрать свои вещи. – Ну, ладно. Держи мой, для связи, – взгромождает на тумбочку массивный старомодный аппарат. – Еще тут книжки, будешь читать, – и шлепает рядом с телефоном стопку столь же потрепанных корешков.

Я устало прикрываю глаза. Стыдно, но надеюсь, что родители скорее уйдут.

Благо пару минут спустя они действительно начинают собираться домой.

– Если что, звони, – коротко инструктирует мама по пути к двери.

Папа выходит молча.

Приглушенный хлопок, и в палате возникает звенящая тишина. Меня не впервые за сегодняшний день тянет расплакаться. И даже прикрытые веки не спасают. Слезы выкатываются и горячими дорожками сбегают по лицу.

Наверное, это воздействие каких-то препаратов, но я вдруг чувствую себя ужасно несчастной. Меня поглощает какое-то отчаяние и беспросветное уныние.

«Не бойся, Дикарка…»