Контрастный душ вернул порядок в мысли и бодрость в тело. Под правой лопаткой тянуло мышцу, видимо Ермолаю больше доставалось правой. Придётся терпеть, чтобы тренер не заметил, иначе его разорвёт от злости: до соревнований четыре дня.

Энергично растёршись полотенцем, я решил, что теперь нужно плотно поесть, и тогда грёбаное похмелье канет в лету. И с девчонкой поговорить… И именно это напрягало больше всего.

Когда я зашёл на кухню, она домывала за собой посуду. Бросила на меня затравленный взгляд и уронила в раковине кружку.

— Слушай… — Я почесал затылок, хрен знает, что сказать ей. — По поводу вчерашнего…

Яна развернулась и приросла спиной к столешнице. Господи, у меня рога выросли, что ли? Смотрит так, словно задохнётся сейчас от ужаса. Глазищи свои голубые распахнула. Это бесит.

— Знаешь… — Зло взяло верх. Хотела видеть зверя, девочка, получи. — Ты сама виновата. Тебе раньше никто не говорил, что от пьяных нужно держаться подальше?

Охренеть, извинился. Твою мать, Шевцов.

Лицо у бестолочи вспыхнуло, а нижняя губа оттопырилась и задрожала. Неужели собралась слякоть разводить?

Она дёрнулась с места, намереваясь сбежать, но я ей не дал. Заметил на бедре на границе шорт и кожи тёмные разводы.

Поймав девчонку поперёк талии, поднял и усадил прямо на столешницу. Она ойкнула, вздрогнула всем телом и задержала дыхание.

Я сдвинул ткань шорт вверх, открывая синяки. Вот чёрт. Сглотнул, понимая, почему она с таким страхом смотрит на меня.

— Это я? — Голос охрип, будто я скурил подряд половину пачки.

Бестолочь отрицательно мотнула головой, а я заметил, как побелели костяшки её пальцев, которыми она намертво вцепилась в столешницу.

— Ермолай?

Кивок.

Конец ему. Мало я ему вчера втащил, придётся добавить.

— А это? — Перехватил её руку, уставившись на запястье.

Яна высвободила руку и слабо кивает. Немая, что ли?

Хреново. Ощущаю себя долбанным насильником. Боль в постели интересна и уместна лишь тогда, когда этого хотят двое. Но не так. И не с ней. С ней о таком даже думать нечего.

Девочка напряжена, в глаза мне не смотрела. Дай ей секунду, и она сбежит, а я потом так и не решусь сказать.

— Слушай, — поставил ладони на столешницу с боков от её бёдер, — что бы там ни было, но я никогда не… Яна, — она всё же подняла на меня глаза, — я никогда не заставил бы девушку. Понимаешь? Мне это не интересно. А вчера я просто был пьян. Перепутал. Да и вообще, я предупреждал, чтобы не лезла ко мне. Вообще никогда.

Теперь она смотрела открыто. Ещё не верила, что в безопасности, но уже и не тряслась как осиновый лист.

И тут это произошло. Я поймал её запах. Нежный, чуть сладковатый, одуряюще приятный. Шумно сглотнул, пытаясь заполнить образовавшуюся паузу.

Так не пойдёт. Нельзя. Нельзя‑нельзя‑нельзя! Нельзя хотеть ненавистную сводную сестру. Долбанную бестолковую дурочку из Мухосранска. И почему мозг управляет всеми органами, кроме одного?

А она молчала. Только смотрела и дышала глубоко. Нет, дорогая, Ермолай прав — я тебя пережую и выплюну. Сломаю. Я слышал, когда он тебе втирал это, потому что ты, умница, набрала повтором мой номер за спиной.

— Надень что‑нибудь подлиннее — скоро родители приедут. — Я отпустил её из плена моих рук. — И вообще, — бросил невзначай, когда она уже почти улизнула из кухни, — лучше не носи эти шорты по дому.

21

Яна

Я вернулась по подъезду и почувствовала, как болят щёки от бесконечных улыбок и смеха. Я, Алёнка, её Эльф и Сашка Терентьев — вот наша сегодняшняя компания. И мне так весело не было уже давно. Рукавицы промокли насквозь, хоть выжимай, — результат игры в снежки. Да что там рукавицы! У меня за воротником целая тонна снега, а штаны стали сырые и тяжёлые. Это же надо — в десять вечера четверо великовозрастных детишек с дикими визгами с горки катаются!

Аня поехать со мной не смогла, сказала, что с младшими некому сидеть, а у матери с отцом график скользящий на заводе и общегосударственных праздничных и выходных нет. Я же уехала в последний день занятий, водитель Виктора прямо из лицея отвёз меня на вокзал. Это произошло через четыре дня после той злосчастной пятницы, когда я согласилась с Шевцовым и Ермолаевым поехать в клуб. В эти четыре дня с Шевцовым мы почти не пересекались, к тому же рядом постоянно была мама. Она немного приболела, и Виктор запретил ей появляться на работе.

Я открыла своим ключом дверь и зашла в квартиру. Услышала, как на кухне тётя с кем‑то разговаривает. А отвечал ей мужской голос. Интересно, я никогда у нас в гостях не видела ни одного мужчину, если не считать дядю Ваню из соседнего подъезда. Но тот приходил лишь тогда, когда его жена Елена слишком долго засиживалась за чашкой чая у тёти Сони. И это басил уж точно не дядя Ваня.

— Сонечка, ты точно не сможешь ничего поделать?

Сонечка? Это уже интересно.

— Коль, до десятого января я не могу. Может, в другой раз слетаем?