Парни продолжают гнать. Нам в очередной раз угрожают нарядом полиции. Я улавливаю все это отстраненно.

Смотрю на свой ходячий кошмар. Смотрю. И смотрю.

Не в силах оторваться.

Свищу ей и оцениваю единственное, за что можно дать положительный бал:

– Зачетная задница.

На хрена? Если бы я, блядь, знал!

Девчонка вздрагивает и стремительно разворачивается.

Ее внешний вид… Все даже хуже, чем я ожидал.

Но ее взгляд… Он проникает в каждую гребаную клетку моего тела.

Проникает и детонирует, активируя нечто, сука, очень-очень херовое. Что-то, о чем я даже, мать вашу, не подозревал. А сейчас с поражающей четкостью понимаю, что уже не избавлюсь.

Она изгибает бровь и, зеркаля мое нахальное внимание, демонстративно оценивает меня, чтобы с той же наглостью вульгарно присвистнуть.

Пацаны улюлюкают и ржут.

Я же…

Сказать, что я выпадаю в осадок – это ни хрена не сказать.

Блядь, вот это вот female[2]-недоразумение еще и стерва.

Я встаю на ноги и, покачиваясь, словно у нас тут переездная, сука, школа бальных танцев, иду к ней.

Зачем, блядь?

У самурая нет цели. Только путь.

Есть ли на этом судне супергерои? Ах, да, это же я. И моя слава всегда со мной. Никто меня не остановит.

Черное дермище вокруг глаз, дешевый пирсинг и такая кислая мина, будто я ей на ногу нассал.

О синдроме недовольного лица слышали? Эта конченая самка определенно им страдает.

– Ты че, летчик? – скрипит пренебрежительно.

Вопрос из области тьмы. Непонятный ни ей, ни мне.

А вот голос… Под тем скрежетом, который она выдает, что-то знакомое.

– Танкист.

Сердце трещит, пока в ее карие глаза смотрю. Они – самое безопасное и одновременно самое пагубное на ее лице.

Самое, блядь, близкое.

Скатываю взгляд вниз.

– Ты смотришь на мою грудь, урод.

Урод? Да она охуевшая.

– С каких это пор соски считаются полноценной грудью?

Если бы в ее руке был нож, она бы меня прикончила. Такие выводы делаю, когда вновь встречаемся взглядами.

– А ты, наверное, из парикмахерской едешь? Шею вытянул как гусь на фуа-гра. А челка-то… Меховая шапка! Не жарко?

Сучка.

То есть, если у меня на голове порядок – это пиздец как смешно?

– А ты, наверное, там ни разу не была. Хочешь, свожу? Может, и из тебя выйдет человек.

– Слушай, ты, олень махровый… Не знаю, откуда ты взялся, но ты явно не нашенский. Вали-ка ты из моего района пунктирным, блин, шагом. Чего вылупился? Андестенд? Вали, сказала.

– Не нашенский? Это че за слово? Че за слово, блядь? – хриплю между смехом. Внутри в этот момент раздвоение личности происходит. Одна личность хочет схватить эту суку за шею и удушить, а другая – намотать на кулак ее косы и поставить на колени. – Ты себя видела? Ты вообще кто? Ты кто?!

– Стоп.

– Это ты стоп. Ясно? – рявкаю так, что содрогнулась. – Меня тошнит от твоего спама. Так что закрой свой вонючий рот и послушай, что я скажу, мартышка…

Только я вхожу во вкус, троллейбус останавливается. Меня и подбежавших ко мне парней заламывают и пакуют в ментовскую телегу. А эта дрянь смотрит в окно троллейбуса и с ухмылочкой машет на прощание рукой.

Сука…

[1] «Малиновая лада», GAYAZOV$ BROTHER$.

[2] Female (англ.) – особь женского пола, самка.

3

До бешенства ты меня еще не доводил.

© Амелия Шмидт

Владения Фильфиневичей, рекомендацию на работу к которым мне удалось вырвать у судьбы, в простонародье называют на старинный манер усадьбой. Почему так повелось, мне доподлинно неизвестно. Возможно, из-за размеров. Поговаривают, что в собственности Фильфиневичей более пятидесяти гектаров.

Да, Фильфиневич – не просто какая-то чуханская фамилия. Хотя, согласна, звучит исключительно стремно. Но факт остается фактом: династия Фильфиневичей на протяжении шести поколений владеет одним из крупнейших предприятий нашего города – ООО «ФИЛИНСТАЛЬ».

Может, когда их пращурам давали фамилию, первоначальным вариантом и была вот эта «Филин»? Может, тому, кто ее произносил, дали подзатыльник, и он, заикаясь и булькая, выдал вот этот идиотский состав? Ну, типа «Филь-филь-фр-невич-ич».

Представляю это, сидя на задней площадке отвоеванного троллейбуса, и гадко, но от души ржу. Пока та самая тетка, которая, вероятно, и вызвонила наряд, не оборачивается, чтобы попытаться приструнить меня своими злющими глазятами.

– Надо было и тебя в полицию отправить, – выплевывает, прежде чем подняться и подойти к двери.

Я, конечно, уважаю старость. Но не настолько, чтобы позволять отыгрываться на себе всем недолюбленным жизнью. Меня, знаете ли, на всех не хватит.

– Валерьянка в помощь, – выдаю в ответ ровнейшим тоном.

Так тетка чуть о своей остановке не забывает. Со свирепой рожей долго думает, выходить или остаться.

– Потерянное поколение, – бросает и с царским видом стекает по ступенькам на тротуар.

Я высовываюсь в форточку, чтобы крикнуть ей из отъезжающего троллейбуса: