В попытке сохранить равновесие, вцепляюсь рукой в нижний поручень. До верхнего попросту не дотянусь. Замираю, пригвожденная к месту не только своими ощущениями, но и чьим-то столь же острым, как та самая стрела, взглядом.
«Глаза черные-черные… Эбонитовые. Смоль. Ты их узнаешь!»
Вдох. Выдох. Задушенно.
Тяжело опадает грудь.
Волоски по всему телу поднимаются. Кожа покрывается крупными, словно сыпь крапивницы, мурашками. Сумасшедший озноб. Я будто резко на Северном полюсе очутилась. Организм старается справиться – через мгновение усердной работы меня бросает в жар. Да с таким градусом, что на висках мгновенно проступают капельки пота.
Это какое-то безумие!
Вдох. Выдох.
Наклоняю голову. Убедившись в целостности своей груди, отстраненно замечаю, что соски, после сотрясшей тело дрожи, решили заявить о себе социуму.
– Черт… – шепчу едва слышно.
И быстро возвращаю на место съехавшую с плеча сумку, которой обычно оборону от всего мира держу.
Шаг, второй…
– Эй, Фиалка.
Он не окрикивает. Это обращение глухое и даже вкрадчивое. Вероятно, парень владеет какими-то техниками. Иначе как объяснить то, что его голос звучит так, словно прошел аппаратную обработку. Тягучий, густой, наполненный, хрипловатый и едва заметно вибрирующий. Но клинит меня не из-за уникальности этого тембра. А из-за стойкого ощущения, будто я с этим человеком жизнь провела.
Фиалка?.. Фиалка…
Током по темечку шарахает. Бьет как молния, которая проносится через весь мой организм. Расходятся по клеткам горячие импульсы.
– Ты, придурок, че завис? Воды передай. Выдул все? Нормальный вообще?! Бегемот, твою мать. Или ты намывал свои кроссовочки, пока мы транспорт ждали? – тарабанит кто-то из той же компании.
Но он не волнует.
Как и прыснувший смехом второй парень.
– Ля-я-ядь… Стопудово. Было.
– Было, было. Очко.
– Три очка, Тох.
– Да завалитесь, – бросает налегке тот, от которого мурашки по коже.
Боже…
Что происходит?
– Молодые люди! Сейчас же угомонитесь, иначе я попрошу водителя вас высадить, – вычитывает парней какая-то женщина.
– Сорри, мадам. Мы постараемся не шуметь.
Троллейбус в этот момент дергается, и я с трудом удерживаюсь на ногах. Сумка падает на пол. Без всякой задней мысли наклоняюсь, чтобы подобрать.
В этот момент с задней площадки раздается новый взрыв хохота. И в спину мне прилетает нахальный свист вкупе с комментарием:
– Зачетная задница.
И знаете… В ту же секунду окутавшая меня магия развеивается.
Выпрямившись, решительно разворачиваюсь. Прохожусь по троице оценивающим взглядом и сцепляюсь в контакте с теми самыми черными глазами, от которых, вопреки всем жизненным установкам, по телу несется мороз.
«Ах… Люцифер!»
Дыхание сбивается. Пульс частит. Все показатели зашкаливают.
А сердце в каждом беспощадном ударе ноет. Ноет так сильно, что мне его, черт возьми, хочется выблевать.
2
У самурая нет цели. Только путь.
© Дмитрий Фильфиневич
Если бы мне пришлось объяснять, каким, мать вашу, образом я, Тоха и Чара после ночи дикой попойки оказываемся в общественном транспорте, я привел бы всего один, но очешуительно весомый аргумент.
В нашей компании есть суперсила. И это, блядь, я.
Положа руку на сердце, должен дать признательное: финал любого шабаша с моей легкой руки исключительно непредсказуем.
Почему я решил, что будет прикольно прокатиться по городу в тарахтящей улитке? Ни один демон ответа не найдет. Это, очевидно, тот самый ебучий случай. И, как окажется позже, могучий.
У меня счесан подбородок. Рубашка почти нараспах, потому как все пуговицы вырваны, и полы держатся лишь за счет брюк. И да, блядь, два мерзких пятна на левой кроссовке в наличии. Но я до такой степени бухой, что все это марширует бодрым шагом на хрен. Последнее, кстати, к возмущению каких-то злых старух, на весь «аквариум» кричу.
Насрать. Задняя площадка оккупирована. Пусть только кто-то сунется сюда до конечной. Ментов вызовут? Да я сам им позвоню. Нагуляюсь, пусть конвоируют домой. Люблю красиво возвращаться в барские хоромы батеньки.
Шнапс бурлит по венам, подогревая адреналин. В висках все еще стучат биты, которыми догонялись на яхте. Кураж шпарит. И я разворачиваю голосину, чтобы пронестись по тралику только что сочинённой дурью в формате оперного пения.
– Тра-ва, ромашки-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и, пенопласт – хор-ор-ор-ошая погода-а-а-а…
Заканчиваю языковой бормотухой в стиле Витаса, которую только изврат Тоха может на сторону зла притянуть.
– Садись, пять, кунимен. Резче садись, – выдает это исчадье Содома на потеху Чаре, который так ржет, что аж за живот хватается. Сам Тоха, естественно, тоже гогочет, как ненормальный. – Расторопнее, пьяная ты рожа, – добавляет, дергая меня за ремень, чтобы удачно приземлился рядом с ним на сиденье. – Хочешь, чтобы после такой си-ре-соль-демонстрации все дамы в транспорте поснимали трусы? Они тут, если ты не заметил, с крайним сроком годности, – последние фразы загоняет тихо, чтобы слышали только мы с Чарой.