Пока это делает, перед моим остервенело-жадным взглядом мелькает полоска кожи. И я выпадаю из разговора. Туго дыша, пялюсь на живот служанки, даже когда она поправляет толстовку.

Пытаясь прокрутить последние слова, чувствую себя каким-то, блядь, Эдвардом Калленом. Только тот, понятное дело, с зовом крови боролся. А я, сука, с чем?

Какого хера меня рядом с этой самкой так плющит?!

– Это я к тебе лезу? – протягиваю на вибрациях накала. За вопросом вопрос «Ты, блядь, охуела?». Но мне его задавать некогда. Спешу сообщить: – Ты невменяемая!

Пока меня рвет, Шмидт тупо свою любимую противовозбуждающую мину выкатывает – кривится, словно рядом с нами канализацию прорвало. У меня не то что падает член… Вянет все живое!

– Может, пойдем уже? – толкает мартышка, вульгарно жуя передо мной жвачку и нагло выдувая безобразный пузырь. – Че здесь стоять-то?

Откидывая голову, смотрю на небо. Дыхание с шумом перевожу, прежде чем предпринять очередную попытку испепелить Шмидт взглядом.

– Я говорил, как ты меня бесишь?

– Угу, – гыкает зверушка невозмутимо. – Миллион раз.

– Ну с миллионом ты загнула. Сомневаюсь, что ты до него доживешь.

– Или ты, – парирует гадина. – Скорее уж ты, мой Владыка, не дотянешь.

Закусывая язык, давлю улыбку нетерпимости и качаю головой.

– Пошли, давай, – бросаю.

И, разворачиваясь, направляюсь в глубину леса.

Шмидт догоняет.

Какое-то время молча идем. Как на задание. Я продумываю свой странный план, а она… Хрен знает, что у нее в голове. Но вдруг очень сильно хочется узнать.

Слышу, как едва заметно учащается ее дыхание. Замечаю, как настороженно оглядывается. Улавливаю, как периодически на особо резкие звуки вздрагивает.

Кровожадно усмехаюсь.

Веду ее в самое жуткое место с целью бросить там в одиночку.

Хочу, чтобы потеряла, блядь, свою наглость. Чтобы прогнулась в своей упертости. Чтобы на весь лес орала, зовя меня. Чтобы нуждалась во мне.

Мм-м…

Похуй, какой во всем этом смысл. Похуй, сколько логики в моем поступке. Похуй на мотивацию.

Я. ТАК. ХОЧУ.

Других ответов у меня нет.

Шмидт же, оживляясь, глупые вопросы выдвигает.

– А что Динара твоя не приходит? – откровенно, мать ее, издевается. – Вы расстались?

– Не твое сучье дело.

– А другую почему не заведешь, м? Не каждая вывезет твои гастроли, да?

Ржет, гадина.

Поворачиваясь к ней, на миг подвисаю.

– Может, твои гастроли? – высекаю, не переставая шагать. – Вся элита гудит о том, что у Фильфиневича появилась долбанутая прислужка. Тебя боятся. Ждут, пока я перевоспитаю.

– Так, ну на последнее я реагировать не собираюсь. Понимаю, ты в бреду. Но вы че, реально себя называете элитой?

Шмидт ржет, а меня колбасит.

– Молиться на меня будешь, – свирепо предрекаю ей ближайшее будущее.

– Сорри, я другой веры, – отмахивается мелочь.

– Возьмешь мою.

Глаза закатывает.

– Не обманывайся, Димочка.

– Возьмешь, – давлю в тот момент, когда она в очередной раз вздрагивает и неосознанно щемится ко мне.

Грубо отталкивая руку, которой служанка уже почти решилась вцепиться в мое предплечье, увеличиваю дистанцию и быстро шагаю дальше.

Ничего такого, блядь. Но у меня, мать вашу, ускоряется только-только выровнявшееся сердцебиение. Скачок такой крутой, что все реагирующие на этот ритм показатели в какофонии своей оглушают.

Наверное, стоило бы оставить Шмидт прямо там. Я знаю, как незаметно ускользнуть на каждом чертовом клочке своей территории. Однако я позволяю ей себя догнать.

– Кстати… – звучит зверушка запыханно. – Что такого ты поведал матушке, чтобы меня взяли на работу? И главное, зачем, если я тебя так раздражаю? Катерина Ивановна смотрит на меня, как на инопланетное существо!

Наконец-то и я могу заржать, вспоминая об этой гениальной сказке.

– Я поведал, что тебя вырастили в лесу отшельники-старообрядцы, – не успеваю договорить, Шмидт начинает лупить по ребрам. Это только сильнее смешит. Гогоча и отражая удары, не перестаю говорить: – Что лишь после их кончины ты узнала мир, других людей, цивилизацию, бля, и теперь пытаешься социализироваться, но пока еще выглядишь и ведешь себя как дикобраз.

– Ты скотина! Унылый юморист! Безумный шляпник!

– Я не ношу шляпы, – возражаю на автомате, продолжая ржать и отражать тычки.

– О, да! Конечно же! У тебя на башке своя шляпа растет! Это сено весь твой мозг высушило!

– Ну, учитывая, насколько длинные волосы у тебя, – сердито дергаю мелкую шавку за косу, – твои мозги почили с миром гораздо раньше.

– Пошел ты!

Доходит до того, что мы тормозим среди дороги, чтобы дергать и толкать друг друга.

Она пахнет. Пахнет вишней и какими-то цветами. Пахнет до одури приятно. Я не могу не вдыхать. Шарпаю ее, щипаю, косы накручиваю. И дышу. Дышу, сука, как сбежавшийся из ада бес.

– Ты похожа на цыганку.

– А ты – на огромную лохматую собаку!

– Только юбок не хватает. Цыганка-гот.

– Олень-пес! Единственный в мире!