Четко слышала каждое их слово.

Я живая, слышите?

И не смейте называть меня Виолой!

Никогда не любила это сокращение от своего имени.

Когда я училась в универе, была в нашей группе одна девочка с таким же именем. Жуткая гадина и провокаторша, противная до невозможности.

С тех пор я всех друзей и знакомых приучила называть меня Виолеттой, на крайний случай – Олей.

– Увы, мой любимый, в нашем обществе так часто случаются неравные браки, – Амара провела руками по груди моего мужа. – Блестящий, великолепный мужчина, а рядом – жалкая, безмозглая пустышка в качестве его жены.

– Непроходимую тупость Виолы еще можно было выдержать. Ведь у меня есть моя умная и проницательная ты, – Грэм ответил на ласку зеленоглазой, положив свою руку поверх ее. – Но то, во что твоя падчерица себя превратила, не выдерживает вообще никакой критики.

– Ах, ты знаешь, я никогда не была злой мачехой. После смерти ее отца, капитана Шатопера, я, как никто другой, заботилась о сиротке. Направляла, учила ведению хозяйства, но… Ведь она же совершенно необучаемая. Вспомни, какую красивую свадьбу я вам организовала.

Мачеха?

Я правильно расслышала?

Так это зеленоглазая поганка – моя мачеха, которая спит с моим мужем?

– Самым красивым на этой свадьбе был твой взгляд, когда ты затащила меня в ту беседку, – усмехнулся он, подтверждая мою догадку.

По губам зеленоглазой скользнула предвкушающая улыбка.

Она обняла моего мужа уже по-настоящему. С пылкой, даже неприличной страстью.

– Я никогда не прочь это повторить, Грэм.

Белые руки Амары скользнули вниз, к ремню его форменных брюк с серебристой пряжкой.

А потом и она сама встала перед ним на колени, спиной ко мне.

– Хочешь сделать это прямо здесь? – гортанно спросил муж, проведя ладонью по ее косам. – При ней?

– Ты же знаешь – я твоя грязная девочка, Грэм. Только не говори, что тебе это не нравится, любимый, – прошептала зеленоглазая. – Тем более, она ничего не видит и не понимает. Обычный предмет мебели. Столик или табуретка. Когда бы мы могли заняться этим вот так, на ее глазах, которые ничего не видят? Разве тебе это не возбуждает?

Столик или табуретка – это она обо мне.

И овощ – тоже обо мне.

Я изо всех своих сил попыталась прийти в движение, или хотя бы просто моргнуть, но легче было столкнуть с места асфальтовый каток.

Поэтому так и продолжала полусидеть на подушках, неподвижно глядя в пространство.

– Она меня в принципе не возбуждает и никогда не возбуждала. А в таком жутком виде и подавно, – отозвался муж и велел. – Поднимись, Амара. Здесь не место.

– Ну и зря, – надула губы мачеха. – Вы только что отказались от лучшей ласки в своей жизни, адмирал Фрейзер.

– Уверен, вы не оставите меня без этого удовольствия, леди Шатопер.

Муж по-хозяйски хлопнул брюнетку ниже спины, вновь посмотрел на меня и покачал головой.

– Надеюсь, ты никогда не будешь пользоваться рунами красоты, и не превратишься в нечто подобное, зеленоглазка.

– Уж я-то – никогда в своей жизни! Я и так хороша собой, и никакие руны мне не нужны. Правда, сладкий? Я и Виолу отговаривала, но разве она меня слушала?

– Моя жена была просто невообразимо, феноменально тупа, чтобы слушать такую умницу, как ты, Амара. Фактически ты, а не она все время была хозяйкой этого поместья. Все здесь держится на тебе.

Красавец-адмирал приобнял болотную тварь, а она довольно ухмыльнулась.

– Послушай, Грэм, врачеватель сказал кое-что еще… – осторожно начала гадина. – Виола находится в таком состоянии уже месяц после того, что произошло. Если очнулась хотя бы через неделю, то да… Но прошел месяц, а, значит, шанс, что моя падчерица, она же твоя жена, выйдет из комы один к миллиарду. Врачеватель намекнул – продолжать поддерживать жизнь в этой оболочке бессмысленно и даже опасно…

– К чему ты клонишь?

– Пойми, это не жизнь, а мучение для нее и для нас, Грэм! Зато так ты будешь избавлен от обязательств, данных твоим отцом ее отцу. Моему бедному почившему мужу, царствие океана ему мягкими волнами… Думаю, капитан Шатопер не хотел, чтобы его дочурка существовала в виде бессловесного овоща. А мы теперь сможем стать свободными и счастливыми. Быть вместе, как суждено судьбой… – женщина нежно взяла моего мужа за руку в цепкое кольцо своих пальцев. – Я предлагаю… отключить Виолу от руны жизни.

Едва мачеха договорила, как я заметила на своей левой руке, безвольно лежащей на покрывале, браслет из деревянных костяшек – на каждой был выбит какой-то символ.

От этих символов шло ровное бирюзовое свечение.

Взгляд Грэма задержался на этом браслете.

– Это убийство, Амара. Ты же это понимаешь? – усмехнулся муж и взял мою безвольную руку.

И я поняла, как же он важен, этот браслет. Так сильно важен, что, может быть, только благодаря ему жизнь еще теплится во мне.